Глава двадцать третья

Эммет подходит к двери уверенно, словно нас пригласили на чай. Я плетусь следом, его послушная тень.

Он поднимает большую руку и стучит в древнюю дверь. Звук разносится по безмолвному лесу. Ответа нет. Он стучит снова.

Тень в окне замирает, наблюдая за нами. Из-за двери доносится звук отпираемых замков — их пять, и процесс этот мучительно долог.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

Дверь со скрипом приоткрывается ровно настолько, чтобы я могла увидеть единственный глаз. — Кто вы? — спрашивает мужской голос.

— Мы пришли с визитом, — говорит Эммет приветливо. — Полагаю, вы знакомы с моим братом.

Единственный видимый глаз сужается.

Эммет приподнимает корзинку, одарив хозяина обнадеживающей улыбкой. — Мы принесли джем.

Он хлопает дверью прямо перед нашими носами, звук удара отдается гулом по всему лесу.

Затем слышится скрежет последнего замка, и дверь распахивается.

— Входите уж, — говорит мужчина.

Он совсем не такой, как я ожидала. Я рисовала себе некоего седого, древнего существа из детских сказок. Передо мной же просто человек. На вид ему за тридцать, волосы коротко стриженые, темно-русые. Лицо самое обычное, забывающееся, вполне приятное, но лишенное каких-либо примечательных черт.

В доме затхло и темно; шторы плотно задернуты, а окна покрыты таким слоем грязи, что внутрь почти не проникает свет. Повсюду, на каждой свободной поверхности, высятся стопки книг — одни в пыли, другие совсем новые. Над каждым дверным проемом висит подкова концами вниз.

Я прохожу за Эмметом, но как только моя нога ступает на каменный пол, меня накрывает тошнотворное чувство отвращения. Омерзение настолько сильное, что мне внезапно хочется выбежать за дверь и оказаться где угодно, только не здесь.

Я смотрю на нашего хозяина, который замер в коридоре, наблюдая за нами так, будто именно этого он и ждал. Его лицо бесстрастно, даже приятно, но глядя на него, я не чувствую ничего, кроме глубочайшего, до костей пробирающего отвращения. Оно подкатывает к горлу, заставляя задыхаться. Я ненавижу этого человека. Ненавижу его острой, необъяснимой ненавистью.

Кулак Эммета сжимается вокруг корзинки с джемом, и в нашем подарке не осталось больше ничего забавного.

— Проходите, проходите, — говорит мужчина. — Чем скорее вы получите ответы, тем скорее сможете уйти. У него странный, отрывистый акцент.

Мы идем за ним в гостиную, такую же серую и захламленную, как и остальная часть дома. Он указывает нам на два деревянных стула у камина, и мы с Эмметом подчиняемся, хотя каждая косточка в моем теле сопротивляется этому.

Он сдувает пыль с двух чайных чашек.

— Ко мне редко заглядывают гости.

Он снимает черный чайник с огромного камина посреди комнаты и наполняет наши чашки.

Я вынимаю книгу, которую до этого прятала под плащом. — Вы знаете что-нибудь о первом владельце этой книги?

Мужчина лишь мельком взглянул на нее. — Я и есть первый владелец этой книги.

— Это невозможно. Если только…

— Уверен, вы уже всё поняли, — небрежно бросает он.

Эммет просто держит чашку, я делаю то же самое, до ужаса боясь сделать глоток. — Что поняли?

— Цену.

Меня осеняет: то чувство отвращения, которое я испытываю, — дело рук королевы. — Вы сторговались за вечную жизнь, но никто не может выносить вашего присутствия, — предполагаю я.

Он морщится, словно схватившись за невидимую рану. — Немного грубовато. Если быть точным, условиями были вечная жизнь, но жизнь без любви.

— И вы согласились на это?

— Я был молод, что я понимал? — отвечает он. — Вернулся с войны. Моих родителей и братьев уже давно не было в живых. У меня была девушка, другая, но я считал себя холостяком. Зачем мне любовь? Я был дураком. Я заплатил её цену.

Эммет неуютно ерзает на стуле. — Как вас зовут?

Он делает глоток чая и медленно выдыхает. — Прошло много времени с тех пор, как кто-то спрашивал меня об этом. Меня звали Эдуард Бернхэм.

Эммет подается вперед, опираясь локтями на колени. — Расскажете нам свою историю?

Эдуард изучает нас, и хотя я знаю, что это тошнотворное чувство, сжимающее мою грудь — магия королевы, я по-прежнему не испытываю ничего, кроме омерзения.

— Я сражался на стороне Йорков, — его взгляд устремлен в огонь. — Я был там, на поле битвы, в тот день, когда она появилась впервые. Мы приняли ее за ангела. Мы видели, что она сделала для старого Эдварда, как она косила армию Ланкастеров, словно созревшую пшеницу. Она возложила корону ему на голову, как будто это ничего не стоило. Но мы все знаем, чем закончилась та история. Когда она взошла на престол в Элтеме, она объявила: каждый, кто хочет заключить с ней сделку, должен прийти и преклонить колени перед её троном. Я был уверен, что никто не придет; нужно быть абсолютным идиотом, чтобы доверять старой ведьме после того, что она сотворила. Но люди выстраивались в очереди тысячами. Днем и ночью она заключала сделку за сделкой. Я видел, как бедняки становились лордами, как фермеры вытаскивали из земли золото, будто репу, как глупцы женились на первых красавицах деревни. У людей исчезали пальцы на руках и ногах, стирались воспоминания, но каждый соглашался, что цена справедлива.

— Пришло время, когда и я не смог устоять. Я ждал три года, прежде чем заключить свой договор. Я тогда думал, что очень хитер. Мне не нужны были ни земли, ни жена, я жаждал приключений.

— Я был жаден до мира, но и боялся его. Я видел, как Черная смерть унесла мою мать, отца и сестер, задула их жизни, как свечи. Когда я опустился перед ней на колени, я попросил о вечной жизни, и она рассмеялась мне в лицо.

Эммет смотрит на Эдуарда, полностью поглощенный рассказом, но я не могу на него смотреть. Я впиваюсь острым углом ногтя большого пальца в кутикулу другого пальца, пока под ногтями не проступает кровь.

Эдуард продолжает:

— Что такого великого в вечной жизни? — спросила она, но я знал, что она насмехается.

Я ответил:

— Сами скажите.

Она улыбнулась той своей ужасной улыбкой и промолвила:

— Это знание того, что ничто на самом деле не имеет значения. Ты переживешь любые последствия, ты переживешь сам смысл бытия. Всё, что останется — это развлечения.

Я тогда не знал того, что знаю сейчас. После вечности остается только скука или ее отсутствие. Она спросила, что я буду делать с бесконечной жизнью. Я сказал, что буду путешествовать по миру, увижу всё, что можно увидеть, а потом увижу это снова. Но я лгал — и ей, и самому себе. Я видел так много смертей на полях сражений и от жестоких болезней. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел кишки своих друзей, разбросанные по траве, и слышал их крики заново. Я сказал королеве, что хочу приключений, но на самом деле я просто боялся смерти. Я хотел жить, не чувствуя страха.

Она сказала, что дарует мне вечную жизнь, но это будет жизнь без любви. Я был молодым человеком, зачем мне любовь? Тогда я думал, что это значит лишь то, что у меня никогда не будет жены. Это показалось мне приемлемым — жена только замедляла бы меня. Я тогда не осознавал глубины этих слов, не понимал, каково это — прожить так долго в полном одиночестве».

— И что вы сделали? — шепчу я, в ужасе и отвращении.

— Сначала я делал именно то, что обещал ей. Я объехал весь мир. Сначала Франция, потом остальная Европа. Я плыл вдоль побережья Африки, провел несколько лет в Китае, затем отправился в Америку. Но везде, куда бы я ни пришел, всё было одинаково. Гостиницы закрывали передо мной двери, служанки отказывались наливать мне эль. Стоило мне войти в комнату, как все остальные выходили. В конце концов я вернулся сюда, в дом, где вырос — тот самый дом, где умерли последние люди на этой земле, которые когда-либо любили меня.

— Чем же вы занимаетесь сейчас? — спрашивает Эммет.

— Сижу, читаю и жду конца света, — серьезно отвечает Эдуард.

— Мы можем помочь вам. У нас есть план, — говорит Эммет.

На этих словах Эдуард смеется — это неприятный, сотрясающий всё тело смех, от которого чай проливается ему на брюки. Он указывает себе за спину, на оштукатуренную стену, покрытую десятилетиями пыли и грязи. — Распишитесь на стене, прежде чем уйдете, — говорит он, и хотя в полумраке это трудно разглядеть, я вижу, что на ней нацарапаны десятки, если не сотни имен.

— Что? — Эммет теперь выглядит по-настоящему рассерженным.

— Вот в чем проблема вечной жизни. Тебе приходится наблюдать, как каждое новое поколение ведет себя так, будто они всё изобрели сами. Это становится таким утомительным, — он тяжело вздыхает, словно тяжесть нашего невежества давит ему на легкие. — Такие же посетители, как вы, заглядывают ко мне раз в пятнадцать лет, будто вы — первые люди, которые вообще подумали о том, чтобы свергнуть ее.

— Что вы имеете в виду? — беспокойно спрашиваю я.

— Первая группа бунтарей появилась примерно через десять лет после начала её правления, — начал Эдуард. — Я в то время был за границей, но она сделала из них наглядный пример: велела повесить их тела у Тауэра во время отлива и пригласила весь город смотреть, как они захлебываются, когда река начинает прибывать. Следующие попытки случились примерно пятьдесят лет спустя. Одна из них была особенно глупой: они пробовали взорвать Апеторпский дворец. Эти тоже закончили свой путь у Ворот Предателей. В 1660-х я даже сам на время примкнул к одной такой группе, просто чтобы хоть чем-то себя занять. Мы пытались отыскать ту самую дверь, из которой она явилась в наш мир. Идея была проста: если её нельзя убить, возможно, получится отправить её обратно в её родные земли. Но это была затея безумцев. Каждый участник поисковой группы умер от старости прежде, чем мы нашли хоть какие-то доказательства. Потом было восстание 1724 года. Оно вышло особенно отвратительным. Один человек, заключивший сделку, — из Пензанса, — заперся с ней в тронном зале, намереваясь уморить их обоих голодом, пока его соратники караулили снаружи. Он рассудил: если на неё нельзя поднять руку, он позволит естественным причинам взять своё. Королева лишь рассмеялась, вышла из тронного зала совершенно невредимой и оставила его умирать от голода внутри.

— Об этом нет никаких записей, — произнес Эммет, и всё его тело напряглось.

— Разумеется, нет. С какой стати деспоту оставлять летописи, повествующие о ненависти собственного народа к ней? По той же самой причине вы не найдете ни одной книги об Иных ни в одной библиотеке по всей этой огромной стране. Она правит, используя страх и тени.

Я обвела взглядом его стопки книг.

— Как же у Брама оказалась эта книга?

Эдуард сделал глоток чая.

— А вот это интересная история. Я познакомился с принцем Уэльским прошлой осенью. Нужно многое, чтобы удивить меня в моей бесконечной жизни, но найти его на своем пороге было великим сюрпризом. У Брама есть некое болезненное, пугающее влечение к тем, кого его мать сделала бессмертными.

— Вас что, много? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса.

— О, конечно. А вы как думали, откуда взялись её лакеи?

По спине у меня пробежал холодок. Теперь я наконец узнала это выражение: тот самый землистый, болезненный оттенок кожи Эдуарда, который пропитывает лица странных, молчаливых и вечно преданных слуг королевы.

— Она усвоила урок на моем примере. Все остальные, кто желает жить вечно, должны отказаться от своей свободы и служить ей. Она умна, тут нужно отдать ей должное.

— И Брам знает об этом? — спросил Эммет.

— Он узнал около года назад. Именно тогда он и пришел ко мне. У меня было не так много информации для этого бедного мальчика, но никогда не бывает легко осознать, что твой единственный родитель — монстр. С тех пор я не слышал о нем ни слова, пока не получил его письмо с вопросом, нет ли у меня в коллекции одной конкретной книги. Похоже, книга предназначалась для тебя, — он кивнул в мою сторону. — В ней нет ничего, что привело бы к её краху — поверьте мне, я искал. Их единственная слабость — железо, но она приказала переплавить всё наше оружие после войны.

Железо.

— Брам сказал мне, что именно так его отец победил её, — произнес Эммет. — Мы можем найти ещё?

Эдуард покачал головой.

— Я сдался ещё в 1789 году, но вы можете попытаться, если хотите.

— Нам не нужны железо, уловки или что-то еще. Мы не такие, как остальные, — вмешался Эммет. — Мы планируем расторгнуть сами сделки.

— Уверен, вы искренне в это верите, — отозвался Эдуард. В его голосе не было оскорбления, лишь усталость человека, который видел в этой жизни слишком многое.

— Вы знаете что-нибудь о самих сделках? — не отступая, надавил Эммет.

Эдуард вздохнул, словно потакая его неразумности.

— Только то, что с годами они становятся всё изощреннее. Ей нравится играть со своей «едой», но, мне кажется, ей уже начинает надоедать всё это зрелище. Насколько мне известно, ни одна сделка еще не была расторгнута, хотя многие жалели о своем выборе и пытались. Ваш собственный отец обивал мой порог лет десять назад, умоляя дать хоть какую-то информацию.

Брови Эммета сдвинулись в выражении глубокого потрясения.

— Мой отец?

— Я отлично знаю, кто вы, Эммет Александр Де Вер. Ваш отец — хороший человек, и ему очень жаль.

Мне показалось, я услышала, как сердце Эммета раскололось ровно пополам. Он часто заморгал, пытаясь сдержать подступившие слезы.

— Он жалеет о своей сделке?

Эдуард кивает:

— Да, он жалеет. Говорит, что должен был сбежать с вами ночью, а не обрекать вас обоих на жизнь в разлуке.

— Тогда почему он это сделал? — спрашивает Эммет. Его голос звучит глухо, он полон слез, которые он слишком упрям, чтобы пролить.

Эдуард небрежно пожимает плечами:

— Королева разрушила жизнь вашего деда. Он выторговал себе исключительный математический склад ума в обмен на то, что больше никогда не сможет находить что-либо смешным. Это сделало его жестким и жестоким, до такой степени, что он бросил семью, когда ваш отец был еще мальчиком. В юности ваш отец примкнул к группе единомышленников-бунтарей и посвятил жизнь борьбе за свержение королевы.

Эммет пристально смотрит на свою чайную чашку, сжимая её так сильно, что я боюсь, как бы она не разлетелась вдребезги.

— Почему же он женился на ней?

— Он решил, что лучше всего будет уничтожить её изнутри. Он стал идеальным кандидатом в супруги, но после свадьбы королева начала что-то подозревать. Он проводил слишком много времени в библиотеке, задавал слишком много вопросов, общался с людьми, которым она не доверяла. Он считает, что именно поэтому она вас разлучила. Королева боится своего мужа и не хотела давать ему возможность воспитать вас как своего преемника. Ваш отец переоценил себя, думая, что ему понадобится всего год или два, чтобы решить проблему со сделками, и тогда всё в мире встанет на свои места. Но он ошибся.

— Его уход — это результат гордыни? Я остался в одиночестве, с одной лишь гувернанткой в качестве компании, из-за его неоправданной самоуверенности? — Эммет теперь звучит по-настоящему яростно.

— Он любил вас и полагал, что статус принца защитит вас на это время. Его эго стало его погибелью, как это случается со столь многими.

— Что ж, он должен был что-то придумать. Он оставил мне подсказки, которые раскрывают суть первоначальной сделки Морьен. Если мы разрушим её, всё остальное рассыплется в прах.

— Это сработает, только если вы правы.

— Мы правы, — сквозь зубы чеканит Эммет.

— Это затея глупца, и вы умрете в попытках осуществить её.

— Я отказываюсь это принимать, — говорит Эммет.

— Это еще одна вещь, которую я усвоил за свою исключительно долгую жизнь. Не имеет значения, принимаете вы вещи или нет. Они все равно случаются.

— Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать нравоучения, — огрызается Эммет.

Эдуард делает еще один медленный глоток чая.

— Разумеется, именно за этим вы и пришли.

Эммет встает, чтобы уйти.

— Если вы не собираетесь нам помогать, нам больше не о чем с вами разговаривать.

Эдуард переводит взгляд на меня:

— Ты одна из девушек Брама, не так ли? Я читал о тебе в газете. А он знает о вас двоих?

— Нет! — выплевываю я с ядом. — Брам не знает о наших планах свергнуть его мать. Ты принимаешь нас за идиотов?

Эдуард качает головой:

— Нет, я имел в виду: знает ли бедный, милый принц Брам, что ты влюблена в его брата?

— Я не… — я встаю, чтобы уйти, чувствуя, как моё лицо пылает алым цветом. Мне требуется всё моё самообладание, чтобы не выплеснуть полную чашку горячего чая прямо на его ужасную голову.

— Пойдем, Айви.

Эммет яростно топает по коридору, но замирает у двери.

— Спасибо за ваше гостеприимство, сэр. Надеюсь, вам понравится джем.

Эдуард кричит нам вслед, пока мы вылетаем за дверь:

— Вы не расписались на стене!

Мы выходим из дома в запутанный, заросший сад, где воздух кажется более разреженным, и мы оба с облегчением вздыхаем. Напряжение, сковывавшее мои плечи, и тошнота, подступавшая к горлу, наконец отступают.

— Ужасный человек, — говорит Эммет.

— Хуже некуда, — соглашаюсь я.

— Ты, влюблена в меня? Ты же едва меня выносишь, — он смеется, но смех получается натянутым.

— Вот именно, — сухо отвечаю я.

Мы отходим от дома в лес. Снова раздается пение птиц, и я на блаженную минуту чувствую облегчение, пока всё не рушится в одночасье. Там, где мы оставили лошадь и повозку, теперь только взрытая земля и следы колес.

— Черт возьми, — шипит Эммет.

Пешком до лагеря добираться несколько часов. Нам крупно повезет, если мы вернемся раньше охотничьей группы, но у нас нет ни единого разумного способа объяснить наше отсутствие, не говоря уже о том, почему мы оказались вместе.

— Я погублена, — паникую я, нервно вышагивая взад-вперед. Мне хочется подобрать юбки и броситься бежать, но мы так далеко от лагеря, что это будет бесполезно.

Эммет смотрит на меня, его челюсти сжаты.

— Я не позволю этому случиться.

Мы следуем по тропе из леса к большой грунтовой дороге, ведущей обратно в Олтон.

— Мы наймем наемный экипаж в деревне, — говорит Эммет, шагая так быстро, что это почти бег. Он, должно быть, понимает так же хорошо, как и я: времени в обрез. Нам понадобится невероятная удача.

На горизонте собираются грозовые тучи, а солнце опасно низко опускается к земле. Мы с Эмметом оба отказываемся замечать это, словно игнорирование времени заставит его течь медленнее.

Мы выходим на главную улицу Олтона как раз в тот момент, когда разражается ливень. Небо прорезает молния, и через секунду мы насквозь промокшие.

Мы бежим по дороге к постоялому двору с соломенной крышей. Вывеска над дверью раскачивается на воющем ветру. На ней под выцветшим гербом написано: «Лебедь».

Мы с Эмметом врываемся внутрь, в паб на первом этаже, набитый людьми, которые отчаянно пытаются укрыться от непогоды.

Хозяйка, пожилая женщина с твердым взглядом, решительно направляется к нам.

— Вы капаете на пол!

Эммет выглядит как промокший щенок: волосы прилипли ко лбу, пальто тяжело висит на плечах. Уверена, я выгляжу не лучше.

— Мы скоро уедем, мэм, — извиняется Эммет. — Нам нужен экипаж.

Старуха цокает языком.

— В такую погоду? Ни за что. — Словно в подтверждение её слов, снаружи гремит очередной раскат грома.

— Мы из охотничьей свиты принца. Пожалуйста, нам нужно вернуться на праздник, — настаивает Эммет.

— Мне плевать, хоть вы сам принц. Ни один кучер не поедет в такую погоду. Половина из них напились в пабе, а другая половина уже разошлась по домам на ночь. Погода такая, что лошади пугаются.

— Пожалуйста… — Эммет пытается еще раз, но она перебивает его.

— Впрочем, вам повезло. — Фундамент здания поскрипывает под напором шторма. — У меня осталась одна комната. Она ваша, если хотите, милорд.

Я давлюсь смешком, хотя во всей этой ситуации нет абсолютно ничего смешного.

Эммет поворачивается к выходу.

— Нет, спасибо. Мы пойдем пешком.

Он с силой распахивает дверь, и мы снова шагаем навстречу шторму. Меня тут же отбрасывает назад порывом шквального ветра. Дождь хлещет по лицу, а мой промокший подол становится таким тяжелым, что передвигаться становится почти невозможно.

Я успеваю сделать всего два шага, прежде чем носок моего сапога цепляется за выбоину на дороге, и я лечу прямо в лужу. Я приземляюсь на колени с громким всплеском, и Эммет бросается ко мне на помощь.

— Можешь идти домой пешком, — кричу я поверх раскатов грома, поднимаясь на ноги и игнорируя его протянутую руку, — но я беру ту комнату! — Лучше быть скомпрометированной, чем насмерть замерзнуть.

Я решительно марширую обратно в трактир, еще более грязная, чем прежде, а за моей спиной, тяжело дыша, следует Эммет.

Я хлопаю мокрыми ладонями по стойке.

— Мы берем комнату.

Трактирщица смотрит на меня с самодовольной ухмылкой.

— Полагаю, вы женаты? — спрашивает она тоном, выдающим, что она прекрасно знает, что это не так.

Эммет позади меня издает нечленораздельный протестующий звук, но я лишь мило улыбаюсь и отвечаю:

— Счастливые молодожены.

Перо трактирщицы замирает над журналом регистрации.

— Имена?

Эммет бросает на меня гневный взгляд, а затем говорит:

— Ферн и Эдвард Беннет. Из Ноттингема.

— Восемь шиллингов.

Эммет достает деньги. Восемь маленьких портретов королевы Морьен на монетах с укоризной смотрят на нас с прилавка.

Трактирщица поворачивается и снимает последний оставшийся ключ с доски за стойкой.

— Идите за мной.

В трактире невыносимо душно из-за толпы людей, набившихся внутрь. Мы проходим через шумный паб и следуем за хозяйкой вверх по шаткой лестнице с протертыми ступенями.

Мое мокрое платье, должно быть, весит не меньше десяти фунтов, и, несмотря на жар внутри здания, я дрожу от его холодного, липкого веса.

Нас ведут на третий этаж, и, хотя я не оборачиваюсь, я чувствую, как Эммет прожигает меня взглядом.

Женщина со щелчком отпирает дверь и жестом приглашает нас войти.

Дверь с глухим стуком захлопывается у неё за спиной, и мы остаемся одни.