Глава двадцать вторая

— Брам! — кричу я и бросаюсь ему на спину, пытаясь оттащить.

— Айви! — я оборачиваюсь и вижу Эммета, вбегающего в комнату.

Он проталкивается сквозь собравшуюся толпу, снимает меня с Брама и аккуратно ставит на ноги, прежде чем оттащить Брама от лорда Хэмблтона.

— Что здесь происходит? — тяжело дыша, спрашивает он с безумным взглядом, раскинув руки между Брамом и лордом Хэмблтоном.

Лорд Хэмблтон успел нанести лишь один удар, но у Брама рассечена нижняя губа. Он слизывает кровь. — Он назвал Айви стервой.

В глазах Эммета вспыхивает ярость, и он бьет лорда Хэмблтона прямо в лицо. Тот отшатывается и падает на стол.

Раздается свисток, и в комнату врывается управляющий клубом, дородный мужчина лет пятидесяти. — Довольно! — ревет он. — Думаю, вам лучше уйти, Ваше Высочество.

Брам забирает со спинки стула свой камзол и вытирает кровь с костяшек. — С радостью.

Мы втроем забиваемся в карету. — Вам не нужно было этого делать, — говорю я им обоим. — Я вполне способна постоять за себя. — Я не добавляю, что единственный человек, которого я когда-либо била — это Лидия, да и то в десятилетнем возрасте, но я уверена, что смогла бы это сделать.

— Едва ли это первая наша драка, — говорит Эммет.

— И даже не первая в этой комнате, — добавляет Брам. Он облизывает разбитую нижнюю губу, и она срастается, заживая прямо на моих глазах.

Он замечает мое ошарашенное выражение лица и смеется. — Один из моих лучших трюков для вечеринок. — Он бросает взгляд на мое платье. — О нет, мы испачкали тебя кровью.

На платье, чуть выше сердца, маленькое пятно — вероятно, когда я бросилась на спину Брама.

— Не беспокойся, — говорю я. — У меня их уже так много.

Брам проводит указательным пальцем по юбке, и пятно исчезает, а мое платье из нежно-сиреневого превращается в глубокий винный цвет.

— Так твои глаза выглядят выразительнее, — улыбается он.

У дверей дворца мерцают газовые фонари. Эммет сразу заходит внутрь, даря Браму и мне украденный момент наедине.

— Спасибо, — говорю я. — Тебе не нужно было защищать мою честь сегодня. Я действительно повела себя как стерва.

Брам смеется. — Он заслужил это, а я давно искал повод врезать ему. Ты сделала мне одолжение.

Он делает шаг ближе, его лицо настолько идеально, что до сих пор выбивает меня из колеи. С ним я всегда чувствую себя неуверенно. Он смотрит на меня, его взгляд скользит вниз, к моим губам. Я закрываю глаза, когда он наклоняется, но его губы лишь едва касаются верхней части моей скулы.

— Спи крепко, леди Айви.

Я пересекаю лужайку, чувствуя, как лицо горит от смущения.

Я почти дошла до коттеджа, когда позади слышу шаги по влажной траве.

Я оборачиваюсь, надеясь увидеть Брама, готового поцеловать меня по-настоящему, но мое настроение падает, как только появляется Эммет. Вероятно, он просто идет в коттедж «Каледония» в ожидании Фейт, чтобы закончить то, что они начали ранее.

Я иду быстро, надеясь, что он отстанет, но он переходит на бег, догоняя меня.

— Притормози.

— Ты следил за нами?

Он замедляется, поравнявшись со мной, и идет рядом. — А что, если и следил?

— Тебе не стоило так делать сегодня, — говорю я.

Эммет неловко смеется. — К сожалению, у меня всегда сначала кулаки в ход идут, а потом мысли. Но я не уверена, что верю ему. Он настолько много думает обо всем, что мне порой кажется, будто я вижу, как он постоянно запутывается в собственных мыслях.

Я поворачиваюсь к двери, но Эммет тянется к моему рукаву, слегка задевая ткань, но не касаясь кожи. — Ты кажешься расстроенной.

— Я не расстроена. — И это правда. У меня нет абсолютно никаких причин расстраиваться из-за того, что Эммет целовал Фейт сегодня вечером.

Костяшки пальцев Эммета покрываются синяками, напоминающими фиалки. — Болит? — я указываю на них, отчаянно пытаясь сменить тему.

Он проводит большим пальцем по пятнистой коже. — Попрошу Брама подлечить их позже. — Его глаза сужаются, словно он надеется видеть меня насквозь. — Ты точно не расстроена?

Я распахиваю дверь коттеджа. Я предпочла бы столкнуться с гневом остальных девушек — которые, несомненно, раздражены тем, что я увела Брама, — чем провести еще хоть секунду, глядя в лицо Эммета Де Вера.

— Никогда не чувствовала себя лучше.

Он останавливает дверь ногой.

— Хорошо. Потому что все идет по плану. До сих пор единственным человеком, ради которого он пускал в ход кулаки, был я.

Следующие два дня проходят в полнейшем хаосе. Нас гоняют к модистке для последней примерки охотничьих костюмов, виконтесса Болингброк устраивает экстренный урок этикета о том, как вести себя в дороге, и все это время новые условия королевы висят над нами, подобно грозовым тучам.

Той ночью воспоминание об Эммете на балу не дает мне покоя. Я сплю беспокойно, представляя, как Эммет прижимал Фейт за талию, целуя ее.

Я думаю о своих родителях, которые поженились по любви и обрекли нас на жизнь, полную нестабильности; об Олив, которая так открыто сохнет по Браму, что мне становится стыдно за нее; о Фейт и хрустальном бокале, который она швырнула в голову Эммету. Любовь не может существовать для меня. Я отказываюсь быть настолько глупой.

Мама присылает записку, как и обещала, с новостями о Лидии. Там написано лишь: «Здоровье твоей сестры значительно улучшилось. Она скучает по тебе, и мы все желаем тебе огромной удачи. С искренней любовью, твоя преданная мать».

Она также вкладывает газетную вырезку — статью под заголовком «ПРИНЦЫ УСТРОИЛИ ДРАКУ В КЛУБЕ КЕНДАЛЛА». Это сенсационный пересказ событий, но там упоминается мое присутствие и высказывается предположение, не означает ли это, что принц Брам уже представил свою фаворитку друзьям в клубе. На полях она приписала: «Отлично сработано!»

Это идеально: как раз столько интриги, чтобы стать интересной, но недостаточно для полноценного скандала.

Я прячу письмо и вырезку в конец книги «Феи Британских островов», рядом с картами, которые я украла из атласов, пока остальные спали.

Я изучаю их при лунном свете, планируя лучшие маршруты. Та ночь, когда я отправилась на поиски Лидии, стала для меня уроком: я не собираюсь повторять ту же ошибку дважды.

Я читаю и саму книгу, вновь открывая для себя волшебство, которое чувствовала ребенком. Ее страницы переносят меня назад, к теплому очагу миссис Осборн. Книга была напечатана спустя двести лет после начала правления королевы Мор, когда информация о её народе была уже давно запрещена. О самой королеве в ней ни слова, будто автор надеялся: если её не упоминать, содержание книги будет менее предосудительным. Все сведения скрыты в детских сказках. Я читаю отрывок, который в детстве слышала сотню раз — о пиршестве фейри в день летнего солнцестояния и завлеченной туда девушке, — как вдруг одна строка цепляет мой взгляд: «Хотя вино фейри было сладким, ничто не сравнится со сладостью любви смертного».

Эммет пришел бы в ярость, если бы узнал, что я замышляю, но если все пойдет по плану, он никогда об этом не догадается.

Во вторник вечером Олив возвращается со своего тайного ужина с Брамом, словно паря над землей. Она влетает в гостиную, где мы вяло играем в вист, и валится на диванчик.

— Он поцеловал меня! — она хихикает и болтает ногами. — Не могу поверить, он действительно поцеловал меня.

Мы замолкаем. Карты в руках Грир мнутся, так сильно она их сжимает. Меня обжигает нечто, похожее на стыд. Неужели я была настолько наивна, что поверила, будто тот миг с Брамом в саду означал, что я особенная? Брам, может, и принц, но прежде всего он — просто парень.

— Я сделаю вас своими фрейлинами, когда выиграю, — говорит Олив.

— Иди ты к черту, Олив, — бросает Фейт.

Мэрион согласно кивает. Грир откладывает карты и решительно шагает вверх по лестнице, мы следуем за ней.

Дорога в Хэмпшир длинная и грязная. Мы едем в почтовых каретах, запряженных четверками лошадей, — путь на юго-восток от Лондона занимает целый день, и я всю дорогу дрожу от нервного напряжения.

Мы играем в игры, глядя в окно, но видим лишь деревья да деревушки с соломенными крышами. Эмми засыпает, прислонившись к окну, а мы с Мэрион достаем альбомы для рисования и угольки, чтобы скоротать время.

Я ловлю себя на том, что рисую Свина с его нелепой мордочкой.

— Что это? — Мэрион заглядывает в мой лист с другого края кареты.

— Собака, — отвечаю я.

— Уродливая, — заключает Мэрион. Я комкаю рисунок и швыряю в нее, мы обе смеемся.

Солнце скрывается за деревьями, окрашивая все в золотые тона, когда мы прибываем в охотничий лагерь.

Дворцовые слуги за одну ночь превратили дикие земли Хэмпшира в небольшой городок. Элегантные парусиновые шатры возведены на деревянных настилах. По всему лагерю развешены жизнерадостные красно-белые флажки, обустроено внушительное кострище, конюшни для лошадей и псарни для собак.

Слуги провожают нас в наш шатер, удобно обставленный семью кроватями.

Виконтесса Болингброк уже на месте: она раскладывает на своей кровати нежно-ровое одеяло, пять подушек разного размера и кружевную салфетку.

— Как они вообще рассчитывают, что мы будем жить в таких условиях? — фыркает она. Подол её дорожного платья покрыт коркой пыли, а обычно безупречная белая прическа выглядит сдувшейся.

Дворцовые слуги вносят наши сундуки со всем необходимым для поездки на охоту. Нас всех обеспечили спортивными нарядами. У меня — элегантное пальто из ярко-зеленого твида с золотыми пуговицами, подчеркивающими талию. Грир выбирает кровать рядом с моей. Она ведет себя особенно тихо с момента визита королевы. Я смотрю на нее и слегка улыбаюсь. Она отвечает мне тем же, и это чувство похоже на тающий лед. Столько энергии уходит на то, чтобы злиться на нее, что я не уверена, остались ли у меня еще на это силы.

Звучит горн, и мы выглядываем из палатки, чтобы увидеть прибытие охотничьей группы. Брам и Эммет проезжают через центр лагеря верхом. Я узнаю среди их друзей сыновей герцогов и баронов — знакомые лица с вечеринок этого сезона и их товарищей по гребле.

Я ловлю взгляды и Эммета, и Брама, когда они проезжают мимо нашей палатки. У Брама на лице широкая улыбка — заразительная и теплая. Выражение лица Эммета предсказуемо непроницаемо, губы сжаты в тонкую линию.

Мы переодеваемся в вечерние платья и встречаемся на ужине за длинными столами, петляющими среди деревьев. Как молодых незамужних девушек, нас сажают в самом конце, под неусыпным надзором виконтессы Болингброк.

Вся эта поездка — празднование девятнадцатого дня рождения Брама, который наступит через несколько дней.

Посреди ужина он встает, подняв хрустальный бокал. — Позвольте мне предложить тост. Каждый из вас принял меня и окружил заботой, как своего, но сегодня мы будем праздновать так, как принято у нас дома. За вас!

Он поднимает руки, и несколько десятков сфер света, каждая нежно-золотого мерцающего оттенка, взмывают в воздух, осыпая лес искрами. Веселая мелодия доносится с порывом ветра, и кто-то достает скрипку, чтобы подыграть.

Все ликуют, напитки расплескиваются по столу. — За Брама!

После подачи десерта Брам идет вдоль стола, приветствуя гостей своей неизменной улыбкой и похлопывая друзей по плечам. Эммет держится рядом, молчаливый и угрюмый — как всегда, полная противоположность брату.

— Благодарю всех вас за то, что пришли на мой день рождения. Как же мне повезло считать вас своим благословением в этом году, — говорит Брам, дойдя до нашего края стола.

Олив смотрит на него снизу вверх, сияя так, словно он самолично сотворил луну. Я замечаю, как Фейт и Мэрион обмениваются красноречивым закатыванием глаз. Что-то изменилось с тех пор, как королева сменила правила: прежняя учтивость постепенно слетает с нас всех.

Я наклоняюсь к Браму. — С днем рождения. Много хороших подарков получил в этом году?

Он улыбается мне. — Этот.

— Вечеринку?

Он качает головой. — Тебя. Здесь. — Я шутливо бью его по плечу, воспринимая это как шутку, но внутри все равно порхают тысячи бабочек.

Праздник гремит до самого рассвета, но мы уходим спать гораздо раньше, когда виконтесса Болингброк заявляет, что леди не подобает бодрствовать после полуночи. На самом деле, думаю, ей просто хочется спать, но никто не протестует — мы все измотаны долгой дорогой.

Мы слышим, как друзья Брама за нашим шатром продолжают танцевать и разговаривать еще много часов.

Я сплю беспокойно, снова и снова прокручивая в голове план на завтра. Я пошагово обхожу маршрут в своих мыслях.

На следующее утро горничная помогает мне облачиться в охотничье платье из зеленого бархата. Пока остальные собираются, я картинно падаю на свою койку и заявляю, что слишком слаба для сегодняшних торжеств. Девушкам не подобает участвовать в охоте на оленя, но они должны следовать за группой верхом, чтобы успеть на обед в поле, а затем на праздничный ужин в лагере.

Виконтесса Болингброк кладет костлявую руку мне на лоб и цокает языком. — Ты действительно горячая.

— Пожалуйста, не пропускайте веселье из-за меня, — отвечаю я слабым голосом. — В лагере полно прислуги, они присмотрят за мной.

Виконтесса смотрит на меня, затем на других девушек, нетерпеливо ждущих у выхода из шатра. Она быстро прикидывает: лучше оставить одну девушку, чем пятерых.

— Пожалуйста, позови их, если тебе что-то понадобится, — говорит она с сомнением. — Мы вернемся к закату.

Я отдаю ей честь, что кажется ей совсем не смешным.

Снаружи доносятся звуки звенящей сбруи и лай собак, жаждущих охоты. Затем лагерь затихает, и остаемся только я да горстка обслуги.

Я вскакиваю с кровати, торопливо шнурую сапоги и хватаю книгу и карты, спрятанные на дне сундука. Нужно действовать быстро, если я хочу вернуться до заката.

Черный ход ближе к конюшням, поэтому я пробираюсь через заднюю часть нашего шатра и тихо крадусь к загону.

Большую часть лошадей уже увели на охоту, но там осталась старая ломовая лошадь, которая вполне сгодится. Я беру ее под уздцы. — Привет, приятель, — шепчу я.

За спиной ломается ветка, и я резко оборачиваюсь.

— Куда-то собралась? — Эммет стоит там с полуулыбкой, в охотничьих бриджах, с растрепанными волосами. В одной руке у него корзинка, будто мы договорились пойти на пикник.

— Не делай так больше! — шиплю я. — Ты напугал меня до смерти.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Я больна.

Он протягивает руку и касается моего лба. Я отстраняюсь от его прикосновения.

— Спешу сообщить тебе о чуде. Кажется, ты полностью исцелилась.

— Что ты делаешь? Разве ты не должен быть во главе охоты?

— У меня никогда не было особого аппетита к охоте. Должно быть, мы подхватили одну и ту же болезнь, потому что утром я тоже чувствовал себя плохо, но, кажется, уже исцелился.

— Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Значит, ты всё-таки злишься на меня.

Я не злюсь на него. Я злюсь на саму себя. — Я не злюсь! Я опаздываю.

Эммет берет поводья лошади и начинает запрягать ее в телегу. — Я не позволю тебе путешествовать одной, так что можешь выложить всё по дороге.

— Я никак не могу убедить тебя оставить это?

— Боюсь, либо ты берешь меня с собой, либо не едешь вовсе. Рыцарство и все такое.

Я раздраженно вздыхаю. — Что в корзине?

— Я не собираюсь пропускать обед, какой бы безумной ни была твоя затея.

Я запрыгиваю в телегу рядом с ним, и мы трогаемся с места, выезжая из лагеря на пыльную проселочную дорогу.

Я протягиваю ему карту, он долго ее изучает. — Что это?

Затем я подаю ему книгу. Он проводит пальцем по обложке. — «Феи Британских островов», — читает он. — Откуда она у тебя?

— От Брама. — Я объясняю всё про нашего повара, про то, как Брам подарил мне книгу, и про идею, которая пришла мне в голову. — Твоя теория о Майской королеве хороша, но ничем не подтверждена. Если мы собираемся поставить на кон всё, мне нужно поговорить со вторым источником, — говорю я.

То, о чем я умалчиваю, — это часть, не дающая мне спать по ночам. Если я собираюсь манипулировать таким добрым человеком, как Брам, чтобы он сбежал со мной, у меня должна быть веская причина.

Я думала написать об этом Этель, но почти уверена, что лакеи читают письма, которые мы отправляем, и я не могла рисковать.

Когда Брам дал мне книгу и сказал, что она от «друга», эта мысль прочно засела у меня в голове. Первый владелец, конечно, давно мертв, но есть шанс, что этот друг Брама все еще живет по адресу, написанному чернилами на внутренней стороне обложки, или, возможно, там остались другие книги.

— Когда ты собиралась мне сказать? — спрашивает Эммет.

— Собиралась на днях, но ты был, кажется, слишком занят Фейт. — Это слишком мелко, мне не следовало этого говорить. От этого мне нет никакой пользы, да и он не заслуживает моей желчи. Он волен целовать кого пожелает.

Эммет поджимает губы, обдумывая ответ, и тут до него доходит. — На этой ужасной вечеринке у графа Донкастера? Когда ты…

— Я искала тебя и нашла… несколько занятым. — И снова это ужасное чувство: кожа горит, и я никак не могу перевести дыхание.

— О, — выдыхает Эммет. — Это не то, что ты думаешь.

— Я ничего не думаю. Это не мое дело.

— Фейт любит другого, — вздыхает Эммет.

— О, конечно. Дай угадаю: она споткнулась, и ее рот случайно упал на твой.

Эммет бросает на меня косой взгляд. — Фейт поцеловала меня, чтобы проверить, чувствуется ли это иначе. Ты не обязана мне верить, но я обещаю: это ничего не значило.

— Хорошо. — Ненавижу то, как капризно я звучу.

— Я никогда тебе не лгал. И не собираюсь начинать.

Старая лошадь мерно стучит копытами по дороге.

Мы добираемся до окраины рыночного городка задолго до обеда и останавливаемся у дороги, чтобы напоить лошадь и съесть половину буханки хлеба, которую Эммет прихватил с завтрака.

Тропы становятся все уже, по мере того как мы углубляемся в чащу, где деревья растут так густо, что перекрывают свет, и мир вокруг темнеет на несколько оттенков.

Мы едем дальше и дальше, в самую глубину девственного леса. В этих лесах есть что-то зловещее, что-то такое, от чего по коже бегут мурашки. «Ни единой птицы», — говорит Эммет, осознав это в тот же момент, что и я.

Стало совершенно тихо, если не считать топота нашей старой лошади по дороге.

— Не лучший знак, — замечаю я.

— Я не верю в приметы, — отвечает Эммет, но его костяшки белеют от того, как сильно он сжимает вожжи.

Мы подъезжаем к крутому повороту дороги, и лошадь ржет, вонзая копыта в мягкий грунт, и останавливается как вкопанная. Эммет спрыгивает с телеги и успокаивающе кладет руку на шею животного. — Тсс, что не так?

Он тянет за вожжи, предлагает яблоко, тянет снова. Но лошадь ни в какую не хочет идти дальше.

Он не берется за хлыст. Мое сердце странно теплеет.

— Думаю, дальше нам придется идти пешком, — объявляет он.

Я подбираю юбки и спрыгиваю с повозки, отвергая руку, которую он протягивает, чтобы помочь. — Все еще не веришь в приметы? — спрашиваю я.

Мы идем в нервном молчании около десяти минут, прежде чем выходим к каменному дому в самой темной части леса. Назвать это «домом» — слишком щедро. Вероятно, когда-то это было величественное жилище, но лес изо всех сил пытается вернуть его себе. Здание целиком покрыто серо-зеленым мхом, настолько влажным, что кажется, будто он стекает со камней. То, что когда-то было садом, теперь представляет собой яростное сплетение терновника и полузасохшего падуба, ползающего, словно отчаявшееся животное, по тому, что когда-то было искусной мозаикой цветочных клумб.

Мы осторожно приближаемся к гниющему забору, на выветренном дереве которого едва видны пятна краски. Эммет тянется к калитке, и вся она рассыпается под его рукой, обрушиваясь на землю, словно держалась только на пыли.

Он оборачивается, а я лишь вопросительно выгибаю бровь.

— Добрый день, — окликает Эммет. На сгибе локтя он несет корзинку со свежим джемом, оставшимся от нашего полевого обеда. Он сказал, что было бы грубо прийти без подарка.

Из дома не доносится ни звука, но из трубы на прогнившей соломенной крыше в небо поднимается густой черный дым. Мимо запыленного окна промелькнула тень. Кто-то дома.