Глава двадцатая

Некоторое время мы просто смотрим друг на друга. Олив сует в рот указательный палец, чтобы унять кровотечение. Мое тело настолько дрожит от перенапряжения, что я падаю на диванчик, и Эмми, тяжело вздохнув, опускается рядом.

Словно ничего необычного не произошло, лакей звонит в свой золотой колокольчик, сигнализируя о начале следующего этапа.

По комнате пробегает понимающий взгляд, будто эта мысль одновременно осенила всех нас: если мы все откажемся продолжать, нельзя будет выбрать ни победительницу, ни проигравшую.

— Может, объявим ничью? — предлагает Грир.

— Как будто ты читаешь мои мысли, — отзывается Эмми.

— Согласна, — добавляю я.

— Очевидно, — говорит Фейт.

Олив просто кивает, не вынимая пальца изо рта.

Мы на середине лестницы, когда Олив внезапно останавливается. — Мой браслет! — восклицает она. — Должно быть, расстегнулся. Одну минуточку, я сейчас.

Пока мы ждем, я смотрю вверх на дерево, достигающее потолка: его зеленые листья слегка дрожат, а верхушки касаются ячеистого стекла.

Когда я впервые увидела это дерево в день Парада Пакта, я была полна решимости. Теперь же чувствую себя выжатой до последней капли.

Через несколько мгновений Олив вприпрыжку спускается по лестнице.

Я наполовину ожидаю, что лакеи, королевская стража или сама королева остановят нас, но мы шестеро просто выходим за дверь и пересекаем лужайку, направляясь к нашему коттеджу, без какой-либо свиты или провожатых.

Мэрион ждет нас, сидя за обеденным столом, где кухарка накрыла впечатляющий обед.

Она вскакивает, широко распахнув глаза от удивления: — Что случилось?

Эмми плюхается на стул и тянется за булочкой: — Мы решили, что ты была права.

Глаза Мэрион подергиваются влажной дымкой, но она не произносит ни слова. Фейт садится рядом и успокаивающе кладет руку ей на плечо.

Обед проходит в напряженной тишине, похожей на ту, что царит за столом детей, ожидающих взбучки. Мы все вздрагиваем от малейшего скрипа половиц, ожидая последствий за то, что покинули второе испытание королевы.

К чаепитию в дверь раздается резкий стук. Мы пугаемся.

— Я открою, — говорю я.

На пороге стоит лакей с пакетом, завернутым в коричневую бумагу. Он протягивает его мне. Я отгибаю бумагу, чтобы заглянуть внутрь, и обнаруживаю до боли знакомый оттенок зеленого.

Я бегу вверх по лестнице в свою комнату. — Кто это был? — кричит вслед Олив.

— Просто письмо от мамы!

Я бросаю книгу на кровать и срываю бумажную обертку. На золотистом переплете значится: «Феи Британских островов».

Я открываю обложку и нахожу записку от Брама: Книга о магии для девушки, у которой ее и так предостаточно. — Б.

Это то же самое издание, что было у меня в детстве. На внутренней стороне обложки есть пометка: Из библиотеки Э.Д.Б., 4 Уотерс-лейн, Алтон, Англия. 1702 год.

Я прижимаю её к груди, наслаждаясь запахом, а затем прячу под матрас.

Сегодня вечером мы приглашены на бал-маскарад к Уэлби. Граф и графиня Уэлби — одни из самых молодых представителей пэрства, известные своей любовью к шумным вакханалиям. Вечеринка не начнется раньше десяти и, как ожидается, будет бушевать до самого рассвета.

Коттедж превращается в вихрь шелков, драгоценностей и перьев. Олив бегает из нашей комнаты в комнату Мэрион в одной сорочке и паре крыльев бабочки. Огромный веер из павлиньих перьев Грир оказывается слишком большим, и она на мгновение застревает в лестничном проеме. Эмми приходится проталкивать ее, и обе они смеются так сильно, что вот-вот расплачутся.

Все это время Лотти удерживает меня перед зеркалом, кропотливо вплетая кристаллы в мою высокую прическу. Она даже использует немного клея, чтобы прикрепить несколько камушков к моим скулам и уголкам глаз.

Мое платье сегодня — из полночно-синего шелка, с широкими у запястий рукавами и дерзким глубоким вырезом. Оно все расшито золотыми россыпями созвездий.

Лотти жестом велит мне встать и повязывает вокруг шеи накидку, мерцающую сотнями падающих звезд.

Последний штрих — диадема, состоящая из звезд с полумесяцем посередине.

Даже я не могу сдержать вздоха, глядя на свое отражение в зеркале. — О, Лотти, ты превзошла саму себя.

Она гордо улыбается. — Он упадет в обморок, когда увидит тебя.

Я подавляю улыбку, представляя ошеломленное лицо Эммета в переполненном бальном зале. А затем тут же отгоняю эту мысль, злясь на себя за то, что она вообще возникла.

Вечеринка уже в самом разгаре, когда мы прибываем. Парадная лестница дома освещена факелами, и все гости в своих маскарадных костюмах выплескиваются в ночь.

Мы помогаем друг другу надеть маски, как только выходим из карет. Моя сделана из тонкой серебряной сетки. У Олив — из крыльев монарха, идеально подходящая к ее оранжево-черному платью бабочки и почти совпадающая по оттенку с ее рыжими волосами.

Толпа расступается, когда мы шестером входим в зал. Мы представляем собой весьма эффектное зрелище. Эмми справа от меня в чернильно-черном, одетая летучей мышью, с крыльями, прикрепленными к средним пальцам, которые раскрываются, когда она разводит руки.

Мэрион сияет в своем костюме русалки, дополненном диадемой из ракушек и жемчуга.

Но больше всего я завидую Фейт. Она одета Джульеттой. Ее платье самое простое из всех — из теплого кремового шелка, со шнуровкой спереди. На голове у нее золотой обруч, а каштановые локоны убраны от лица и каскадом ниспадают на спину.

Она бросает на меня сердитый взгляд, заметив, что я пялюсь.

Как обычно, нам не выдают танцевальных карточек, как остальным подходящим по возрасту девушкам. Вместо этого мы толпимся у башни из бокалов с шампанским и сплетничаем о других гостях.

Внезапно меня дергают за руку, и я, совершенно не по-дамски, отскакиваю прямо в объятия Лидии.

— Что ты здесь делаешь? — выдыхаю я.

Она выглядит лучше, чем в прошлый раз, когда я ее видела. На щеках больше румянца, а волосы заметно оживились. Однако ее костюм на удивление небрежен. На ней лавандовое шелковое платье, которое мама заказывала для ее первого сезона два года назад, а в светлые локоны вплетены живые цветы.

— Мама решила, что это пойдет мне на пользу.

Моя мать появляется у нее за спиной, а следом — отец.

Я заключаю их в крепкие объятия, удивляясь тому, как расслабляется мое тело, и как глубоко внутри меня, оказывается, жила тоска по дому, о которой я даже не подозревала.

Мама заговорщически сжимает обе мои ладони. — Ну, как у тебя дела?

Мне досадно, что я не могу вывалить на нее сочные сплетни, которых она ждет, но я отказываюсь обременять ее своими страхами. В этом вся сложность матери, которая помнит абсолютно всё. Мне приходится быть осторожной с тем, о чем я позволяю ей беспокоиться.

— Все просто чудесно. Остальные девушки очень милые, а принц Брам — настоящий джентльмен.

Она сияет, и я снова напоминаю себе: каждый миг боли стоит того, чтобы видеть такую радость на ее лице.

Звучат трубы, и двери распахиваются: входят принц Эммет и принц Брам.

При виде лица Эммета я чувствую, как трещина проходит прямо по центру моей груди, и две части моей души вступают в войну. Есть сторона, которая хочет лишь быть примерной девочкой, хорошей дочерью и помочь моей семье снова интегрироваться в общество, — и есть сторона, союзная Эммету, готовая рискнуть и сжечь всё дотла, чтобы построить мир лучше этого.

Я тревожно кручу жемчужное кольцо Брама на своем указательном пальце.

С родителями рядом я снова чувствую себя ребенком, чье сердце хочет лишь одного: чтобы они были в безопасности, здоровы и гордились мной.

Голос Эммета звучит эхом в моей голове: Ты могла бы стать королевой.

Виконтесса Болингброк жестом подзывает меня присоединиться к остальным, раз уж Брам прибыл на вечеринку.

Брам подходит прямо к нам, осматривая наши костюмы. Он нарядился кем-то вроде пирата: на нем черный бархатный камзол и пышная белая рубашка, распахнутая на горле.

Он поворачивается к моим родителям и вежливо представляется. Мама хихикает, как школьница, а отец смотрит на него так, будто Брам — тот самый сын, о котором он всегда мечтал.

Брам приглашает на вальс сначала Олив, а затем танцует с нами по очереди. — Ты делаешь успехи, — говорит он, кружа меня по бальному залу.

Я смотрю ему прямо в глаза, как учил Эммет. — Я практиковалась.

Часы бьют полночь, и Брам исчезает вместе с мужчинами в гостиной наверху, чтобы курить сигары и обсуждать темы, слишком земные для наших нежных ушей.

Прошли часы, а я больше не видела Лидию. Я с горечью думаю: неужели она сбежала домой, даже не попрощавшись?

Вечеринка и не думает затихать, но виконтесса Болингброк тихо похрапывает в углу, сгорбившись в кресле после лишнего бокала шампанского.

Я выскальзываю в сад, где факелы отбрасывают длинные тени на живые изгороди и раскидистые дубы, в надежде найти сестру.

Слева от меня идет шумная игра в крокет, но Лидия не стала бы там находиться, поэтому я сворачиваю направо, где темнее и тише.

— Лидия? — зову я. В ответ — лишь шорох ветра в кронах фруктовых деревьев и изгороди, подстриженные в форме животных.

— Лидия?

— Леди Айви, это вы? — отзывается мужской голос.

— Эммет?

Я вижу его: он движется ко мне из теней, окутанный лунным светом.

— Я искала свою сестру, — говорю я.

— А я искал тебя.

— О?

— Идем скорее. — Он тянется ко мне, словно хочет схватить за руку, но передумывает и засовывает руку в карман.

На нем расстегнутый камзол, а на темных волнистых волосах слегка набок сдвинута шуточная корона. Наши маски мы отбросили еще несколько часов назад.

Я указываю на его наряд. — Кем ты должен быть?

— Принцем. — Он оглядывается через плечо и одаривает меня своей сводящей с ума полуулыбкой.

— Это не считается — ты и так принц.

— Я принц из… — он неопределенно взмахивает руками, — …древних времен, или вроде того.

— Это самый ленивый костюм, который я когда-либо видела.

Он театрально хватается за сердце. — Ты ранишь меня, леди Айви. Не всем же так повезло иметь такие впечатляющие костюмы, как у тебя.

— Ты впечатлен?

Его взгляд медленно скользит по моему телу, а затем снова возвращается к моему лицу. Я вздрагиваю, словно он только что коснулся меня. — Ты похожа на упавшую звезду. — В его словах больше нет ни тени насмешки.

Мы доходим до садовой калитки в задней части дома, где шум вечеринки становится почти не слышным. Она частично скрыта разросшимися кустами роз и затенена ивой.

Он тянется мимо меня, чтобы открыть калитку, а затем жестом предлагает пройти вперед без него. — Брам ждет тебя.

Я говорила ему, что мне нужно больше времени наедине с его братом. — Рада слышать, что ты умеешь следовать указаниям, — отвечаю я, но голос странно срывается.

— Ты же меня знаешь, — отвечает он с каменным лицом. — Я такой послушный.

Я действительно хочу победить. Я хочу помочь Эммету, восстанию и своей семье. Время с Брамом поможет мне выиграть. Так почему же кажется, что я проигрываю?

Я прохожу сквозь калитку, и Эммет исчезает в темноте. У меня не хватает сил смотреть ему вслед.

Брам ждет меня в центре скрытого сада под обветшалой статуей ангела, трубящего в горн.

— Леди Айви, — его лицо озаряется при моем приближении. — Отрада для моих глаз.

— Ты ожидал кого-то другого?

— Я не знал, чего ожидать. Мой брат привел меня сюда и сказал ждать сюрприза. Должен признаться, я немного нервничал, учитывая место, но ты — лучшее, на что я мог надеяться.

Я в замешательстве, но тут он указывает на участок земли рядом с нами, и я вижу тонкую сетку над растениями и маленькие таблички: «наперстянка», рядом — «борец», а позади — «золотой дождь».

— Он оставил тебя в ядовитом саду? — спрашиваю я.

Брам лишь смеется своим легким, непринужденным смехом. — У моего брата определенно есть чувство юмора.

— Или, может быть, он просто подумал, что никто не придет искать нас здесь. Слышала, он умен, твой брат. — Лицо Эммета снова всплывает в памяти: эта раздражающая улыбка, волосы, которые он никак не может приручить, эти чертовы глаза.

— А-а, — мудро кивает Брам. — Действительно очень умен.

Каштановые волосы. Сильная рука на моем лбу, унимающая жар. Эммет — это просто болезнь, которую мне нужно пережить. Для него я не более чем средство достижения цели.

— Я не хочу говорить о своем брате, — говорит он, и его серые глаза сверкают, как звездный свет. Это цвет, которого я никогда раньше не видела у людей.

— О чем же ты хочешь поговорить? — спрашиваю я.

— Не думаю, что вообще хочу разговаривать. — Он берет мою руку и проводит пальцем по моему указательному. Его ладони теплые. — Ты носишь мое кольцо.

— Я его не снимала.

Мое сердце подпрыгивает к горлу, но пространство между нами затихает. Это не желание, а скорее обжигающее чувство неизбежности.

В детстве я однажды плавала в море, и меня сбила с ног волна. Я кувыркалась в прибое, сдирала колени о песок и нахлебалась соленой воды. Это был первый раз, когда я почувствовала себя по-настоящему маленькой, первый раз, когда узнала, каково это — быть унесенной силой, которую невозможно контролировать.

Сейчас я чувствую вкус соленой воды на задней стенке горла.

— Айви, — он шепчет мое имя, словно давно мечтал ощутить его вкус.

Затем он делает еще один уверенный шаг ко мне и прижимается своими губами к моим.

Меня никогда раньше не целовали. Это теплее, чем я ожидала, и немного влажнее.

Одну паническую секунду я просто замираю, но Брам берет инициативу на себя, уверенный и твердый. Очевидно, что он целовал других, но в этот момент я не уверена, заботит ли меня это.

Я двигаю губами в ответ и машинально запускаю руки в его кудри.

Он притягивает меня ближе, его руки крепко сжимают мою поясницу.

Я всё жду, что что-то почувствую. Думала, будут искры, или звон церковных колоколов, или пламя. Но единственное, о чем я могу думать: Я всё правильно делаю? Мне нужно сделать это правильно. Я должна заставить его захотеть жениться на мне, иначе я подведу Эммета. Я могу подвести всю страну.

Брам отстраняется, словно от боли, и смотрит на меня. Он действительно необыкновенно красив, его лицо — лишь на шаг от чего-то неземного. Я тянусь и провожу пальцем по острому завитку его ушной раковины, просто потому что могу. Он вздрагивает от моего прикосновения.

Он мягко улыбается, и наконец я что-то чувствую — пустое, болезненное нытье в сердце.

Мне приходится притворяться, поэтому я улыбаюсь в ответ, а затем опускаю голову. Не думаю, что во мне сейчас есть силы играть влюбленную, но сыграть застенчивость — это я могу.

— Мне нужно найти сестру, — шепчу я.

— Я помогу тебе, — шепчет он в ответ, и у меня возникает чувство, что нет такой просьбы, которую я могла бы озвучить и которую Брам не выполнил бы ради меня.

Мы заходим за угол, направляясь обратно к дому, когда я вижу маленькую фигурку в темноте, сгорбившуюся на скамейке.

— Лидия? — зову я.

Она поднимает голову, и теперь я вижу ее лучше. Цветы в ее волосах завяли.

Брам следует за мной туда, где она сидит. У нее тот самый отсутствующий взгляд, который я так ненавижу, потому что он заставляет меня бояться, что она снова «потерялась», а я не смогу пережить, если она исчезнет навсегда.

Я наклоняюсь и заглядываю ей в лицо. — Лидия, давай вернем тебя к маме.

Она моргает, возвращаясь в себя, будто блуждала где-то, куда мне нет доступа. — О… — тянет она. — Да.

Брам обходит ее с другой стороны, чтобы помочь ей подняться.

— Вы, должно быть, та самая знаменитая Лидия, — говорит он по-доброму, таким голосом, каким обычно говорят с маленькими детьми.

Она поднимает на него взгляд, словно только сейчас осознала его присутствие. Наступает пауза, и я лихорадочно соображаю, что бы такого очаровательного сказать, чтобы разрядить обстановку, как вдруг Лидию передергивает, и ее тошнит прямо на нарядные туфли Брама.

— Лидия! — восклицаю я. Брам в шоке отскакивает назад. Рвотные массы разлетаются по гравию и попадают на звезды, вышитые по подолу моего платья.

— Леди Бентон, вы в порядке? — Не знаю, кого из нас он спрашивает. Он достает носовой платок из нагрудного кармана и протягивает Лидии.

Она не берет его. Вместо этого она бормочет: «Прости. Я найду маму», — и убегает в дом прежде, чем кто-либо из нас успевает ее остановить.

— Простите за мою сестру… о, и спасибо за книгу! — кричу я через плечо, но я так занята погоней за ней, что не уверена, слышит ли меня Брам.

Я вбегаю внутрь, почти в отчаянии от тошнотворной смеси унижения и тревоги. Золотистый свет свечей режет глаза после темноты на улице. Мои глаза горят от слез смущения, а рот все еще ноет, словно ушибленный поцелуем.

Брам не идет за нами, и я едва ли могу его винить.

Вернувшись в бальный зал, я слышу, как музыка нарастает с такой силой, словно ничего не произошло. Виконтесса Болингброк все еще дремлет в своем кресле, а остальные пять девушек прислонились к стене неподалеку, пребывая в разной степени скуки.

Мэрион выглядит так, будто сама вот-вот уснет; Олив озирается по сторонам, и в ее облике сквозит тихое отчаяние; Эмми, Фейт и Грир стащили бутылку шампанского и хихикают, едва скрывая глотки, которые делают за своими веерами из перьев.

На ужасающее мгновение кажется, что Лидия вот-вот пробежит прямо через центр танцпола, где пары кружатся, как юлы. Я проделала такую огромную работу, чтобы восстановить репутацию своей семьи, и это могло бы разрушить все в одночасье.

Но, к счастью, она сворачивает влево, туда, где моя мать возлежит на диванчиках в окружении своих подруг. Лидия падает на плечо нашей шокированной матери. Я добираюсь до них через несколько секунд. Лидия безутешна, ее речь бессвязна.

— Дорогая, что случилось? — Моя мать спрашивает не Лидию, а меня. Милая Лидия, ей наши родители всегда готовы простить всё. Конечно, мама предполагает, что виновата я.

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Но она унизила меня перед принцем Брамом. — Я ненавижу ту ярость, что разрывает меня изнутри; беспокойство, которое я чувствовала всего секунду назад, превращается в знакомый гнев.

Лидия и я — две стороны одной медали. Ее боль выплеснута на всеобщее обозрение, она хаотична и требует свидетелей. Моя же задвинута так глубоко, что каждый шаг дается тяжелее под ее гнетом.

Почему она не может страдать более приемлемым способом? Почему она не может сделать свою агонию привлекательной, а свою боль — «подходящей для замужества», когда я так стараюсь?

Будь красивее, когда плачешь, — хочет сказать ей та часть меня, которую я ненавижу больше всего.

Может, в этом и заключается суть моего гнева на Лидию. Я готова выйти замуж за мужчину, которого не люблю, чтобы спасти нашу семью. Я испытываю облегчение от того, что Лидию, человека, которого я люблю больше всех на свете, эта участь минует, и в то же время я возмущена тем, что она позволяет мне нести это бремя в одиночку.

Мама поднимает Лидию на ноги. — Я пришлю завтра записку с новостями о здоровье твоей сестры. Прости, милая, она не хотела этого делать.

Откуда маме знать, что «хочет» сделать Лидия, если, мне кажется, она и сама этого не знает?

Лидия поднимает свое заплаканное, перепачканное лицо и встречается со мной взглядом. — Я не хотела.

Она никогда не «хочет». В этом-то и проблема.

Я люблю ее слишком сильно, чтобы видеть ее такой.

Совершенно вымотанная тем, как обернулся этот вечер, я выхожу из дома и направляюсь к экипажам, никем не сопровождаемая. Если виконтесса Болингброк отчитает меня утром — пусть так.

Карета доставляет меня ко входу во дворец, и я срезаю путь через двор к нашему коттеджу.

Налетел целый сонм грозовых туч, почти полностью закрыв свет луны и звезд. Я волочу свое тяжелое, расшитое бисером платье по траве, пытаясь убежать от дождя. Воздух уже пахнет грозой; она начнется с минуты на минуту.

Я ожидаю, что в коттедже будет темно и тихо, ведь остальные девушки все еще на балу, но звук шороха ткани по траве заставляет меня вздрогнуть.

Краем глаза я замечаю вспышку движения и подпрыгиваю. На долю секунды мне кажется, что это вернулись девушки, но нет.

Королева Мор идет ко мне — всего в нескольких десятках шагов, — ее шаги абсолютно бесшумны. Ее бледная кожа при лунном свете отливает призрачно-голубым, а темные волосы распущены по плечам.

На ней богато украшенное платье из лазурного шелка цвета ночного неба. В правой руке она несет что-то — корзинку, которую держит совершенно неподвижно.

Черт.

Словно у жертвенного животного, во мне пробуждается что-то первобытное при виде ее — давно забытый инстинкт бежать.

Ее черные глаза буравят меня.

Я отпираю дверь коттеджа. — Прошу, не желаете ли войти? — говорю я, ведь вежливость — единственная броня, которая у меня есть.

— Это мой дом, — отвечает она с безмятежной улыбкой.

Тем не менее, она входит вслед за мной в гостиную, где слуги развели пылающий огонь.

Мы успеваем зайти как раз к началу дождя: он начинает неистово барабанить по крыше и окнам.

— Могу я узнать причину вашего визита? — Мой голос дрожит.

— Нет.

Я заказываю чай, потому что это кажется единственно верным поступком, но сама не делаю ни глотка в ожидании. Мне приходится прижать чашку к бедру, чтобы она не звенела о блюдце, пока мои руки мелко дрожат. Часы на каминной полке тикают и тикают, каждая секунда тянется медленнее предыдущей.

Мучительная тишина, кажется, нисколько не беспокоит королеву Мор. Она потягивает чай, и я задаюсь вопросом: не кажется ли вечная жизнь чем-то вроде бесконечного ожидания? Должно быть, для нее мы — не более чем миг. Интересно, вспомнит ли она вообще этот первый отряд глупых девиц, которых пытала, чтобы найти жену своему сыну? Меня внезапно охватывает глубокое, пугающее чувство, что мы можем быть лишь первым классом из многих.

Возможно, я бредила от недосыпа, а может, боялась, что у меня больше не будет другого шанса, но я ставлю чашку на стол и открываю рот, чтобы задать вопрос: — Вы скажете мне, в чем заключалась сделка моей сестры?

Ее взгляд впивается в мой, и она качает головой, словно мать — бесконечно терпеливая, но разочарованная. — Не скажу.

На кончике языка вертится еще один вопрос. Я не могу удержать его, он срывается с губ: — Но вы знаете, где она была те недели, когда исчезала?

В этот раз она отвечает медленнее, словно смакует мой вопрос, не в силах решить, как на него отреагировать.

— Конечно, знаю.

Эти слова бьют, как удар под дых. Она не была в Ином мире, теперь я уверена в этом наверняка. Где же, черт возьми, ты была, Лидия?

Передняя дверь распахивается, и виконтесса Болингброк вместе с остальными девушками вваливается в дом — они наконец вернулись с бала.

Слышны хихиканье, шорох шелков, шлепанье мокрых туфель по каменному полу.

А затем — внезапная, парализующая тишина, когда они входят в гостиную и застают нас с королевой Мор перед камином.

— Садитесь, — приказывает она. Гостиная маленькая, и такое количество людей делает ее тесной.

Олив присаживается на край моего кресла, ее крылья бабочки безжизненно поникли. Фейт и Мэрион сплелись в кресле напротив: диадема из ракушек Мэрион теперь криво сидит на голове Фейт. Грир и Эмми садятся на пол прямо у огня, и я в ужасе думаю, что перья Грир сейчас вспыхнут от искр, но боюсь нарушить напряженную тишину, чтобы предупредить ее.

— Похоже, вам не понравилась наша сегодняшняя игра, — говорит королева Мор, нахмурившись. — Есть мало вещей, которые я ненавижу сильнее, чем плохих игроков.

Мой желудок скручивается от страха. Костяшки пальцев Олив белеют, когда она впивается ими в подлокотник кресла.

— Эти уроки важны, они помогают мне узнать вас получше. Браму нужна моя помощь в выборе невесты, — продолжает она. — Одна из вас однажды станет горячо любимой невесткой, и мы же не можем оставить всё на волю случая, правда?

Никто из нас не отвечает — мы слишком напуганы, разгневаны или просто оцепенели, чтобы произнести хоть слово. Но она буравит нас своими пугающими черными глазами, пока Эмми не сдается.

— Нет, мэм. — Мы повторяем за ней дрожащим хором.

— Теперь я понимаю: вина была моя, — говорит королева Мор. — Мне следовало дать вам больше инструкций. Как можно играть в игру, когда правила так плохо определены?

Она позволяет своим словам повиснуть в воздухе, затем закрывает глаза и делает глубокий вдох, ее тело заметно расслабляется, словно она наслаждается нашим страхом. — Давайте добавим еще несколько условий, хорошо? У семьи девушки, которая наберет наименьшее количество баллов по итогам всех испытаний, будут отобраны титулы и земли. Любая последующая выходка будет для вас последней. Понятно?

Моя кровь превращается в лед. Она убьет нас всех, если мы не будем играть по ее правилам.