Глава шестнадцатая

Я открываю рот и вдыхаю полный легкие воды Темзы. Ноги дергаются инстинктивно, но я не понимаю, где верх, а где низ, поэтому, возможно, плыву еще глубже. От этой мысли меня охватывает паника. Я кручу головой, но темнота настолько густая, что я лишь сильнее теряю ориентацию.

Мое тело рефлекторно сокращается в кашле, и я глотаю еще больше мутной жижи.

Вдруг луч света прорезает тьму. Сильные руки обхватывают меня за талию и вытаскивают на поверхность.

Брам отталкивается сильными ногами от лодки, и теперь я понимаю, что была зажата под ней.

Я моргаю, ослепленная внезапным светом. Мои легкие кричат от боли. Я перекатываюсь на бок и извергаю речную воду прямо на причал. Глаза щиплет от напряжения. Я делаю благодарные вдохи и пытаюсь замедлить бешеное биение сердца.

Брам стоит надо мной с озабоченным видом. Он промок до нитки. Его волосы прилипли ко лбу, а свитер облепил каждый мускул торса.

— Леди Айви, вы в порядке?

Я пытаюсь ответить, но могу лишь издать дрожащий хрип. Новая волна грязной воды выливается из моего рта. Я кашляю и кашляю, не в силах перевести дух. Брам несколько раз сильно бьет меня по спине, пока мои легкие не расширяются настолько, чтобы сделать судорожный вдох.

Музыка на лужайке смолкла, и десятки представителей лондонского высшего общества уставились на меня, застыв от шока. Остальные девушки и виконтесса Болингброк бегут к нам по пристани.

— Дайте ей пространства, — приказывает Брам, и их шаги тут же стихают.

Он наклоняется ближе, настолько, что я чувствую тепло его дыхания на ухе.

— Давайте уберем вас отсюда.

Я вытираю глаза, остро осознавая, насколько жалко, должно быть, выгляжу, и молча киваю в знак согласия.

Брам ставит меня на ноги, и Грир бросается ко мне, чтобы поддержать с другой стороны.

Мое платье прилипло ко всему телу, став невыносимо тяжелым от воды. Волосы, так искусно уложенные утром, теперь наполовину висят промокшими прядями на шее. Моя соломенная шляпка пропала — она печально покачивается где-то дальше по реке.

Я не хочу ничего больше, кроме как сорвать промокшие перчатки, но не могу рисковать, обнаружив свои бинты.

— Я помогу, — говорит Грир Брам через мою голову. — Знаете, мы с Айви лучшие подруги.

Я снова начинаю захлебываться, и Брам хлопает меня по спине.

— Тише, тише, давай, все выйдет.

Я смотрю сквозь завесу мокрых волос на Грир, на лице которой застыло самодовольное выражение. Она знает, как и я, что донос на нее выставит в плохом свете только меня. Мысль о том, чтобы броситься обратно в реку и уплыть до ближайшего графства, кажется заманчивой.

Брам и Грир вместе помогают мне сесть в карету, а виконтесса Болингброк семенит следом, наступая им на пятки.

— Думаю, будет лучше, если я буду сопровождать ее, — говорит Брам. Виконтесса поджимает губы, но понимает, что не может отказать принцу.

— Леди Грир тоже поедет для соблюдения приличий, — отвечает виконтесса.

Брам склоняет голову:

— Я настаиваю на этом.

Он вздыхает и откидывается на обитые тканью стены кареты.

— Спасибо, что дали мне повод сбежать оттуда. Если бы мне пришлось слушать еще хоть одного человека, рассуждающего о том, на ком из вас мне следует жениться, я бы, возможно, сам прыгнул в Темзу.

Грир встречается со мной взглядом. Мы обе потрясены его внезапной непринужденностью. Словно упал занавес, и перед нами предстал настоящий Брам. Он кажется моложе, плечи его расслаблены.

— Спасибо, что пришли мне на помощь, — говорю я.

Брам одаривает меня полуулыбкой, демонстрируя свою единственную ямочку на щеке.

— Поверьте мне, в любое время. И в любой водоем — в море, в озеро, или даже в особенно глубокую ванну.

Карета грохочет, проезжая еще несколько кварталов. Я дрожу в своем промокшем насквозь платье, но отчаянно пытаюсь это скрыть. Одежда Брама тоже мокрая, но его это, похоже, нисколько не беспокоит.

— И кто же, по их словам, в фаворитках? — спрашиваю я через мгновение.

Брам переводит взгляд с окна на меня:

— Прошу прощения?

— Кто, по их мнению, должен стать вашей избранницей? — я задаю этот вопрос с шутливой интонацией, но любопытство действительно сжигает меня изнутри.

— Я почти уверен, что каждый ратует за ту, на кого поставил деньги в клубах. У леди Мэрион Торн самые высокие шансы, но вы, Айви Бентон, принесете самый большой выигрыш.

— Это вежливый способ сказать, что все думают, будто я проиграю, — я смеюсь, и Брам смеется вместе со мной. Я удивлена тем, что мне нравится этот звук, нравится эта версия его — такая свободная от постоянного надзора «высшего света».

— Скажите, как вы познакомились? — спрашивает Брам нас обеих.

Мы с Грир переглядываемся.

— Айви разнесла мой торт на пятилетие, а потом ее сестра попыталась собрать его обратно голыми руками, — говорит Грир. — Она была… не очень успешна.

И даже со всем тем, что я чувствую по отношению к Грир, я не могу не улыбнуться этому воспоминанию: Лидия, Грир и я — все в розовом креме на полу. Грир тоже улыбается, и на этом ее «новом» лице это выглядит странно, но я все еще чувствую отголоски тех девочек, которыми мы были, и на одно мгновение я начинаю по ним скучать.

— У вас есть сестра? — спрашивает Брам.

— Есть, — отвечаю я. — Лидия из тех людей, кто буквально сияет. Даже в семь лет она умела приковывать к себе всеобщее внимание.

Грир согласно кивает, и ее энтузиазм кажется мне неожиданно искренним.

— Она была звездой любой вечеринки, на которую приходила. Айви была не такой грациозной и прямо в танце влетела в торт с французским масляным кремом, который наш повар готовил всю неделю. Я села на пол и зарыдала, пока Айви не подняла меня и не успокоила порцией фруктового льда. В защиту Айви скажу: она чувствовала себя ужасно — и чувствует до сих пор. Прошло больше десяти лет, а она каждый год является ко мне на порог с тортом.

Каждый год, кроме этого. Эту часть она не произносит.

Есть много вещей, о которых она молчит. Например, о том, как они с Лидией устали от моей одержимости феями, когда нам было по двенадцать. Лидия тогда отчитала меня, заявив, что пора перестать вести себя как ребенок, а Грир не сказала ни слова — она просто перестала приходить играть со мной. Все, что я помнила, — это как один день мы с сестрой и лучшей подругой делали платья для фей из цветочных лепестков, а на следующий я осталась одна. Они бросили меня в саду.

Это было настолько на нее не похоже, что большую часть года я думала, не подменили ли ее на «подменыша». Это объяснило бы, почему мы отдалились. Я записывала свои теории в блокнот, который украла из тайника мамы, как будто я была детективом.

В конце концов, я смирилась. Выбор был невелик: играть в одиночестве или с Лидией и Грир. Я выбрала второе.

— Вы сказали «была», — Брам хмурится, задавая вопрос.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Грир.

— Вы сказали, что Лидия была звездой каждой вечеринки.

Грир нервно бросает на меня взгляд.

— Она приболела в последние несколько месяцев, — быстро говорю я. — Ее нервы были истощены, она восстанавливала здоровье. Я надеюсь, что сезон станет для нее поводом вернуться в общество.

Брам тепло улыбается.

— Лидия. — Он произносит ее имя медленно, словно хочет запомнить. — Я был бы рад с ней познакомиться, хотя ценю предупреждение держать сестер Бентон подальше от тортов.

Когда мы подъезжаем к Каледонскому коттеджу, Брам отстраняет лакея и сам помогает мне выйти из кареты. Я неловко медлю, чувствуя его взгляд на себе. Мне бы хотелось попросить его снова исцелить мои руки, как в тот день, когда мы познакомились, но для этого потребовалось бы объяснение, откуда взялись раны, а я не могу этого сделать.

Он провожает меня до дверей, и я второй раз за день привожу бедную Лотти в ужас. Она густо краснеет, делая реверанс принцу, и устремляется со мной наверх.

— Что, ради всего святого, случилось?

— Я упала в реку.

— Неужели ты упала так, чтобы он прыгнул и поймал тебя? — Она вытягивает шею, пытаясь разглядеть Брама в окно, пока его карета отъезжает. — Пожалуй, это самый красивый мальчик из всех, что я видела.

— Все было совсем не так, — ворчу я.

Переодевшись в сухое, я встречаюсь с Грир внизу на поздний обед; мы обе пропустили оставшуюся часть регаты.

Я знаю, что она села в ту карету не ради меня, но все равно благодарю ее — просто чтобы нарушить тишину.

Она берет кусочек сахара из фарфоровой чаши изящными серебряными щипцами, и на ее лице проступает выражение, похожее на стыд. Но я не могу быть уверена. Я не знаю этого ее нового лица. Меня поражает мысль, что я не знала Грир уже очень долгое время.

— Помнишь, как мы прятались в гардеробе во время уроков танцев? — спрашивает она тихо.

Мы забирались за стопки тканей и шептались о выдуманной стране, где девочкам не нужно учиться шить, где мы могли бы исследовать ледники, вулканы и леса верхом на лошадях. Ее лошадь была белоснежной, и она говорила мне, что моя — поменьше, в коричневых пятнах, но в моих мыслях она всегда была золотой. У них были имена, но сейчас я их уже не помню.

Если нас находила ее гувернантка, нас ждал выговор. Если мать — нас били.

— Помню, — шепчу я в ответ.

Я помню всё. Я помню так много, что меня придавливает тяжестью этих воспоминаний. Если бы моя личность не была так ужасно соткана из всего, что я когда-либо любила и теряла, возможно, я могла бы быть той, кто идет по жизни легко. Мне всего восемнадцать, но я начинаю понимать, что имела в виду мама, когда говорила: «Воспоминания тяжелы. Они живут так долго».

Сейчас я думаю о том, как мать Грир тащила ее на помост и полоснула ножом по руке в день Парада Пакта.

Я смотрю на Грир и чувствую, как все это безобразное негодование и любовь переплетаются в узел, который мне никак не распутать.

Я ненавижу себя за то, как сильно я ее ненавижу. Почему со мной всегда так? Почему я могу ненавидеть людей, только если сначала полюбила их?

— Ты хочешь победить? — спрашиваю я ее.

— Он кажется добрым.

— Кажется, — соглашаюсь я. — Но хочешь ли ты победить?

Она закусывает нижнюю губу. Морщится, когда прикусывает слишком сильно, до крови.

— Я должна победить.

Это такой типичный ответ Грир.

— Можно сказать, что это верно для любой из нас.

Она печально качает головой:

— Если ты проиграешь, твоя мать хотя бы снова посмотрит тебе в глаза. Моя пообещала, что отречется от меня.

Зная мать Грир, я сомневаюсь, что это просто фигура речи.

Остаток обеда мы едим в тишине, присущей двум людям, которые больше не знают, как разговаривать друг с другом.

Я как раз собираюсь зачерпнуть десертной ложкой холодный пудинг из графина, когда она прочищает горло.

— Ты помнишь Джозефа? — спрашивает она.

Я роюсь в своих воспоминаниях. — Сына повара? Того, за которым мы бегали по саду, окруженному стенами?

У нее отрешенный взгляд, который я не могу разгадать. — Он был добрым.

— Полагаю, да. Ты все еще видишься с ним?

— Он работает в конюшнях теперь.

— Грир, — говорю я более настойчиво, и она несколько раз моргает, приходя в себя. — Грир, ты все еще видишься с ним? — Мы обе понимаем, что я спрашиваю о чем-то большем.

Она делает еще один глоток чая, и ее глаза становятся пустыми. — Конечно, нет.

Сбежать оказалось проще, чем я думала. Фейт начинает храпеть, как только ее голова касается подушки, а виконтесса Болингброк отправляется в постель ровно в десять вечера.

Свет звезд отражается в длинном прямоугольном пруду, тянущемся вдоль сада, и я дрожу, ожидая. Весна выдалась на редкость прохладной, и даже мой самый теплый плащ почти не спасает.

Я вздрагиваю от каждой длинной тени, от каждого шороха листьев в темноте, в ужасе ожидая, что вот-вот наткнусь на змею, лебедя с бритвенно-острыми зубами или саму королеву Мор.

Мои волосы распущены по плечам, а под плащом на мне только ночная сорочка. Фейт спит крепко, но я не хотела испытывать судьбу.

Хрустит ветка — кто-то приближается. — Эммет? — шепчу я.

Он выходит из-за кустов роз. — У Лотти сегодня выходной. Прости, что заставил тебя встретиться со мной так — я не хотел, чтобы ты заблудилась в туннелях одна.

Я следую за темным силуэтом его плеч через туннели оранжереи в его комнату.

Он пересекает комнату, снимает с кровати стеганое одеяло и закутывается в него. Недовольный Свин, который дремал в этом самом одеяле, перебирается к Эммету на колени.

— Почему здесь чертовски холодно? — спрашиваю я.

— Не мог рисковать, чтобы слуги нас не обнаружили. Я велел им не беспокоить меня сегодня вечером, так что камин никто не разжигал.

— Почему бы не разжечь его самому? — я опускаюсь на колени у очага и отодвигаю решетку.

Эммет медлит.

— О боже мой, — я смеюсь. — Ты не умеешь.

— Это не моя вина!

— Конечно, твоя. Иди сюда, — я маню его рукой.

Он со стоном сдается и опускается на колени рядом со мной.

В очаге аккуратно сложены дрова и лежит коробок спичек. Я указываю на них: — Дай мне три полена и вон те спички.

— Нет. Видишь ли, я уже пробовал. Поленья не загораются.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы он прочувствовал всю силу моего закатывания глаз. — Тебе нужна растопка. Твои элитные наставники тебя совсем ничему не учили?

— Если тебе нужно разобрать древнеанглийский текст, я — тот самый парень, который тебе нужен.

Я вытаскиваю пучок пропитанных маслом тряпок из серебряной трутницы на каминной полке и раскладываю вокруг них поленья.

— Вот так. Сначала нужно поджечь что-то поменьше.

Он наклоняется ближе, и исходящее от него тепло вдруг становится ошеломляющим, несмотря на холод в комнате.

Чирк.

Тряпки быстро вспыхивают, озаряя его лицо оранжевым отблеском огня.

Он поворачивается ко мне.

— Все остальные дочери маркизов умеют разводить костры? — его голос звучит тише. Я знаю, о чем он спрашивает на самом деле.

Я смотрю обратно на очаг.

— Только те, чьим семьям пришлось сократить штат прислуги.

Поначалу это было не так заметно. Дворецкий подавал обед вместо лакеев. Потом горничная моей матери вышла замуж, и ее не заменили. Затем продали карету. Потом ушли служанки, и все начало по-настоящему разваливаться.

Мы с Лидией учились разводить огонь, гладить свои вещи и штопать носки, пока другие девушки учились вышивать кружева со своими гувернантками. Моя мать ясно дала понять: мы должны хранить положение дел в нашем доме в секрете. Я ненавидела врать. У меня никогда не было к этому склонности, поэтому я позволяла Лидии делать это за меня.

Я выпрямляю спину.

— Вернемся к делу. Ты и Фейт. Все карты. Я хочу, чтобы ты выложил их на стол прямо сейчас.

Он откидывается назад, опираясь на руки, и смотрит на огонь.

— С того момента, как я услышал, что в этот сезон королева планирует выдать Брама замуж, я понял, что не могу оставить это на волю случая. Я потратил большую часть года, пытаясь найти идеальную кандидатку. На самом деле, именно этим я и занимался в ту ночь, когда мы встретились. Я собирался встретиться с Кристин Камбер, но она совершенно не подходила.

Все, что произошло в ту ночь, нахлынуло на меня: то, как он наклонился, приблизив свое лицо к моему. Знаешь, ты на самом деле довольно милая.

Никто никогда не называл меня милой. Когда мне хотели сделать комплимент, говорили: «Ты похожа на Лидию».

Я не понимаю, почему мне вдруг хочется плакать. Вместо этого я хлопаю его по плечу.

— Это причина, по которой ты попросил разрешения наносить мне визиты? Твоя репутация распутника — лишь ловкий отвлекающий маневр, скрывающий твои гораздо более рискованные истинные мотивы?

— Да.

— Ты никогда на самом деле не интересовался мной.

— Напомню, ты меня отвергла. Мое эго так и не оправилось.

— Твое эго, кажется, в полном порядке.

Я отвожу взгляд от него обратно к огню, который теперь весело полыхает. Тепло проникает мне в кости.

— Я знал Фейт, — говорит он. — Мне нравилась Фейт. Отец Фейт сказал, что она должна выйти замуж в этом сезоне, хотя вся эта история — ее право рассказать. Она просила меня стать тем, кто на ней женится, но я отказался. После того, как я увернулся от хрустального кубка, который она запустила мне в голову, я согласился помочь ей выйти замуж за Брама.

— Почему ты не хотел жениться на ней?

Эммет тщательно подбирает слова:

— Потому что я не любил ее. Не так.

— И ты согласился помочь ей выйти замуж за своего брата вместо этого.

— Ты заставляешь это звучать так уродливо.

— А разве нет? Манипулировать своей бывшей возлюбленной и собственным братом?

Эммет кривится, подбрасывая в огонь еще одно полено, которое вспыхивает снопом искр.

— Я никогда не претендовал на роль святого. Именно поэтому королем должен стать Брам. Он во всем лучше меня.

— Значит, ты обещал помочь Фейт победить.

— Да.

— А теперь это должна быть я.

— Должна.

Ты можешь стать королевой.

— Хорошо. Тогда помогай мне.

Эммет кивает, теперь он полностью сосредоточен на деле.

— Брам обожает клубнику, да и вообще любые фрукты — говорит, что они совсем не похожи на то, что растет в Иномирье. Его любимый цвет — зеленый. Он души не чает в своей лошади Мэб и обожает любое соперничество. Думаю, его идеальная пара — та, кто будет бросать ему вызов.

— Ты говорил Фейт, какую сделку ей заключить?

Эммет качает головой:

— Даже у меня есть моральные границы. Я не мог просить ее об этом, особенно когда сам не верю в эту систему. Да и, в конце концов, чего бы она могла попросить? Она и так самая красивая девушка в Лондоне.

Он прав, но слышать это от него неприятно.

— Она заключила сделку? — спрашивает он.

— Не уверена. Она отказалась нам рассказывать.

Эммет усмехается:

— В духе Фейт.

— Еще один вопрос.

Эммет выжидательно смотрит на меня.

— Почему вы с Брамом так близки? Я думала, у тебя есть все причины ненавидеть его. Ты ведь ненавидишь его мать.

Эммет щурится, продолжая смотреть на огонь.

— Поначалу я его ненавидел. Я был сущим дьяволом, когда он только приехал. Нам было по четырнадцать. Я отказывался признавать его существование, даже когда он пытался заговорить со мной или звал на верховые прогулки, или на уроки. Сейчас я понимаю, как он был одинок тогда, как напуган, но в то время я видел в нем лишь продолжение его матери. Она души в нем не чаяла, и это лишь усиливало мою ненависть. А потом, примерно через месяц после его приезда, несколько сыновей дворян и я были на уроке стрельбы. Некоторые из парней постарше любили задирать меня, называли бастардом — ничего особо изобретательного. Я никогда не был бойцом, но за тот год подрос на три дюйма и решил, что, возможно, пора дать сдачи. В итоге у меня было три сломанных ребра и подбитый глаз. Они просто вбили меня в землю. Лакею пришлось нести меня — брыкающегося и кричащего — в мои покои, прежде чем я позволил им лишить меня сознания. Через несколько минут вошел Брам: одежда в клочья, колено в крови, под глазом такой же фонарь, как у меня. «Я достал тех, кого ты пропустил», — вот что он мне сказал. Мы были одного возраста, но тогда он был гораздо крупнее. Я все еще выглядел как тощий мальчишка, а Брам был почти мужчиной. Я спросил его, зачем он это сделал, а он ответил: «Я не позволю им называть моего брата бастардом». Я просто рассмеялся — даже несмотря на сломанные ребра. Не смог сдержаться. И с того дня мы стали неразлучны.

Я могу представить это так отчетливо. — Значит, он хороший человек? Настолько хороший, как ты говоришь?

— Он лучше, чем просто хороший. Он лучший.

— Мне нужно проводить с ним время, — говорю я. — Я никогда не выиграю, если мы не будем общаться.

— Тогда тебе нужно научиться флиртовать. Я не собираюсь оставлять будущее страны в руках той, кто считает головы креветок романтичными.

— Это несправедливо! Ты выложил их передо мной совершенно внезапно!

Эммет одаривает меня многозначительным взглядом. — Ладно, давай еще раз.

— Что?

— Флиртуй со мной.

— Фу.

— Это для практики, — он широко ухмыляется. — Представь, что я — Брам.

Я смотрю на свои ноги, медля. Я представляю Брама: его добрые глаза, идеальную линию челюсти, ту самую ямочку. От одних мыслей о нем я начинаю нервничать. — Эм… как прошел твой день?

Эммет приподнимает мой подбородок кончиком пальца. — Зрительный контакт помогает. Ты звучишь так, будто разговариваешь со своей бабушкой. Попробуй еще раз.

— Ты читал что-нибудь хорошее в последнее время?

— Ты устраиваешь ему допрос?

Я в отчаянии вскидываю руки. — Тогда покажи мне, как это делается!

Он наклоняется так, что наши глаза оказываются на одном уровне, и слегка склоняет голову. Его взгляд скользит вниз к моим губам, а затем возвращается к глазам. — Я никогда раньше не замечал твоих глаз. Они такие красивые.

В желудке происходит неприятный кульбит. — Спасибо. Я их сама вырастила.

Он закатывает глаза и с досадой фыркает. — Мы обречены.

— Я знаю, что ты лжешь, — говорю я. — Никто никогда не делает комплименты карим глазам.

— У людей просто нет вкуса. Попробуй еще раз.

— Я хочу узнать тебя получше.

Эммет делает жест руками, мол, «пойдет». — Коснись моего предплечья, когда говоришь это.

Я тянусь и провожу рукой по внутренней стороне его запястья. — Я хочу узнать тебя получше.

Он хватается за сердце. — О, Айви, я польщен.

— Заткнись.

— Людям нравится честность, — говорит он. — Она помогает им почувствовать близость к кому-то. Нет более быстрого способа сблизиться, чем поделиться секретом. Расскажи мне что-нибудь.

— Ты хочешь секрет? — это как в лабиринте, все повторяется.

Эммет кивает.

— Мне страшно. Ты сам это сказал. Будущее всей страны зависит от того, заставлю ли я его влюбиться в себя. Что, если я не справлюсь? Как я буду жить с собой, если обреку всех на вечные страдания от ее жестокости только потому, что я оказалась недостаточно обаятельной или красивой? — Есть часть, которую я не произношу: Эммет тоже меня пугает.

Эммет смотрит на меня минуту, по-настоящему слушая.

— Я не волнуюсь.

— По крайней мере, хоть кто-то из нас.

Он бросает взгляд на тикающие часы на каминной полке. — Нам пора возвращаться. Тебе нужно отдохнуть.

Дверь в коттедж не заперта, и я поднимаюсь по лестнице на цыпочках, стараясь не шуметь.

В темноте шевелится тень. Фейт сидит в постели, выпрямившись.

— Ты, маленькая змея, — шипит она. — Интересно, как отреагирует Брам, когда я скажу ему, что ты всю ночь где-то шлялась.

— Фейт, пожалуйста, — умоляю я. — Все совсем не так, как ты думаешь.

— Эммет тебя не спасет.

— Что ты от меня хочешь? — хриплю я.

— Я хочу вернуть Эммета.

— Он полностью твой. Дело совсем не в этом. — У меня нет сил с ней бороться. Ноги внезапно становятся ватными. Комната кренится.

— Тогда в чем же?

Было бы проще злиться на нее, если бы ее голос не звучал так сломленно.

— Я бы хотела сказать, — отвечаю я.

— Тогда нам больше не о чем говорить, — отрезает она.

Ее тон бросает меня в дрожь. Я забираюсь в кровать, не в силах перестать дрожать, и позволяю беспокойному сну увлечь меня в темноту.