Глава пятнадцатая

Мы ковыляем обратно к Каледонскому коттеджу: я и Мэрион поддерживаем Олив, которая пребывает в таком шоке, что едва может переставлять ноги. У Эмми подвернута лодыжка. Лицо Грир все еще в крови, а Фейт осторожно ощупывает ушиб на голове там, где мы столкнулись.

В коттедже темно и тихо, когда мы возвращаемся: ванны для нас не набраны, и никакой прислуги, готовой помочь нам привести себя в порядок.

На каждой из наших подушек лежит маленький свиток пергамента. Мы с Фейт разворачиваем свои одновременно. На моем написано черными чернилами число 3.

Фейт молча поворачивает свой листок ко мне, ее брови сдвинуты в недоумении. На ее бумаге — число 2.

Я иду за ней в коридор, где находим Мэрион, которая держит свой лист, украшенный цифрой 4.

— Есть идеи, что это значит? — спрашивает она.

Из своей комнаты выходят Грир и Эмми. На бумаге Грир стоит 5, а у Эмми — 1.

Последней в коридор выходит Олив, плотно закутанная в одеяло. Ее глаза все еще красные, лицо осунулось, но, по крайней мере, плач прекратился.

— У меня 6. Это значит, что я проиграла, да?

И в этот момент все встает на свои места. Нас проранжировали.

Вернувшись в свою комнату, я бросаю свою цифру 3 в камин, затем выбираюсь из испорченной ночной сорочки и отправляю ее следом.

Я просыпаюсь от чьего-то крика.

Мои глаза распахиваются, и я в испуге падаю с кровати, обнаружив Лотти, которая стоит прямо надо мной и визжит так, будто только что стала свидетельницей убийства.

— Простите, мисс! — восклицает она, ее лицо белее мела. — Вы вся в крови.

Я смотрю через комнату туда, где Фейт сонно выбирается из постели. Выглядит она не намного лучше, чем я себя чувствую. Кожа под ее глазами потемнела, появились круги, похожие на синяки, а ночная сорочка разодрана на коленях, где она упала.

— Я лунатик, — говорю я. — Должно быть, споткнулась. — Я с трудом встаю на ноги.

Лотти протягивает руку и вытаскивает белое перо из моих спутанных волос.

— В пруд с гусями?

— Похоже на то.

Она поворачивается к Фейт:

— Вы тоже лунатик?

— Спроси у королевы, — отрезает Фейт.

Внизу, в столовой, для нас на серебряных подносах разложен завтрак из глазированных булочек и овсянки.

— Мы должны рассказать ему, — заявляет Мэрион. Олив неуютно ерзает на стуле. Мы все понимаем, что под «ним» она подразумевает Брама.

Я согласна с Мэрион, но и так нахожусь в шатком положении. Я не могу позволить себе стать мишенью.

— Тогда сделай это сама, — бормочет под нос Грир, глядя на свой большой палец. Должно быть, она думает о том же, о чем и я. Какова будет цена?

Фейт смотрит на нее в упор.

— Хорошо. Я сделаю это.

— А чего мы ждем? Что он сделает? Пойдет против своей матери? — спрашивает Олив.

— Да, — бросает Фейт. — Именно это он нам и должен. Если он не может защитить нас, какой от него прок?

— А как же клятва, которую мы дали? — возражает Олив.

— К черту клятву, — отрезает Фейт. Мы заканчиваем завтрак в молчании, а затем расходимся по комнатам, чтобы готовиться к очередному дню борьбы за сердце принца.

Я вся в синяках, но хуже всего приходится моим рукам. Они окровавлены и ободраны — последствия того падения. Лотти бережно перебинтовывает их тонкими повязками, чтобы они не выделялись под моими белыми перчатками до локтя. Она облачает меня в спортивное платье в сине-белую полоску, а к моим кудрям прикалывает маленькую лодочную шляпку.

Все горничные отлично справились с маскировкой наших «боевых травм». Грир натянула стильную соломенную шляпку низко на лицо, прикрыв рану на лбу. Волосы Фейт заплетены так, чтобы скрыть шишку, полученную при нашем столкновении, а на подвернутую лодыжку Эмми наложен фиксатор, спрятанный под юбками. Олив выглядит хуже всех: ее глаза до сих пор красные от лопнувших сосудов — следствие той истерики.

На блестящих дворцовых каретах нас везут к гребному клубу на Темзе — великолепному эллингу прямо на берегу реки, недалеко от финишной черты регаты. Зеленая лужайка перед эллингом преобразилась: теперь там стоит огромный белый шатер, украшенный веселыми красно-синими гирляндами. Под тентом расставлены столы, заваленные шампанским, икрой и устрицами.

Виконтесса Болингброк выныривает из толпы, чтобы прочитать нам лекцию о благопристойности и спортивном духе.

Пока она монотонно бубнит, Эмми наклоняется к моему уху:

— Ей стоило бы просто сказать: «Помните, никакого веселья», — и сэкономить нам всем кучу времени.

Затем она прячется у меня за спиной и залпом осушает бокал шампанского, который, как мне показалось, появился у нее в руках из ниоткуда.

Нас изолируют от остальных гостей, приказывая сидеть на тенистой скамейке у самой воды и вежливо хлопать проплывающим лодкам.

Мы — такой же экспонат, как и эти лодки. Мы сидим с прямой спиной в своих корсетах и часами наблюдаем, как мимо проплывают юниоры, а затем университетские гребцы в форме. Нас окружают сплетники и газетные репортеры, которые строчат в своих маленьких блокнотах, изучая нас, словно зверей в зоопарке. От этого становится совсем скучно, и в конце концов мы с Олив начинаем играть в «камень, ножницы, бумага», чтобы хоть как-то убить время.

Королева не удостоила мероприятие своим присутствием, но она здесь повсюду: ее профиль на монетах, переходящих из рук в руки при ставках, статуя у самой воды, оттиск королевской печати на борту каждой лодки.

Наконец часы бьют два, и начинается главное событие. Атмосфера оживляется: гости обступают нас, а на противоположном берегу Темзы собираются горожане для своих собственных гуляний. Воздух густой от запахов табака, речной воды, угля и едва уловимого аромата жженого сахара. Слышится детский смех; дети, одетые в свои самые нарядные матроски, сидят на плечах у отцов.

Где-то вдалеке гремит выстрел, и вслед за ним с обоих берегов раздается далекое ликующее «Ура!» — это значит, что лодки пошли.

Мы все смотрим на Лондонский мост, залитый ярко-голубым небом, и тревожно ждем появления гребцов.

— Вот они! — проносится по толпе крик, когда лодки показываются в поле зрения. На каждом судне флаг своего цвета, и толпа восторженно поддерживает фаворитов: — Вперед, розовые! — или — Браво, желтые!

Но громче всего звучат возгласы в поддержку «синих» — их лодка явно лидирует, стремительно рассекая воды Темзы.

Лодка проходит мимо нас, почти достигнув финиша. Это восьмерка, и сразу за рулевым, на правом борту, работая так, будто от этого зависит его жизнь, сидит принц Эммет. Рядом с ним, на левом борту, выкладываясь не меньше, — принц Брам. В отличие от остальных членов экипажа, он не потеет и не задыхается, на его лице играет та самая широкая улыбка, будто он получает больше всех удовольствия от происходящего.

При виде него мы все вскакиваем со скамейки и начинаем аплодировать.

Толпа взрывается, когда команда «синих» пересекает финишную черту. Откуда-то сверху дождем сыплется конфетти, а оркестр начинает играть бодрую мелодию.

Принцы ступают на берег и убирают волосы со лба. Вместе они принимают серебряный кубок и поднимают его над головами в знак триумфальной победы.

Виконтесса Болингброк подталкивает нас к ним, и мы одна за другой делаем реверанс и поздравляем Брама с выигрышем.

Я выпрямляюсь после реверанса, когда порыв ветра с реки приносит что-то острое, что попадает мне прямо в глаз. Я моргаю, сдерживая слезы, и тянусь рукой, чтобы вытереть их, но вспоминаю, что не могу снять перчатки, не выдав вчерашних ран.

Парни из команды хлопают друг друга по спинам, а остальные девушки задерживаются, пытаясь выкроить хоть немного времени для общения с Брамом. Я пользуюсь хаосом и исчезаю в эллинге для хранения лодок, расположенном в нескольких ярдах от места, где вовсю идет празднование.

Я сдергиваю перчатки и яростно тру глаз. Успеха это не приносит, и тут шум позади заставляет меня вздрогнуть.

Из тени, из-за стопки лодок, нагроможденных до самого потолка, появляется Эммет.

— Ты меня напугал! — выдыхаю я.

— А я думал, ты хотела, чтобы я пошел за тобой. — Он весь блестит от пота, на нем сине-белый полосатый свитер. Он поднимает руку, чтобы убрать волосы со лба, и свитер задирается, открывая полоску его тренированного пресса.

— Нет, я пыталась вытащить из глаза ком грязи, не выставив себя на посмешище.

— Дай посмотрю. — Прежде чем я успеваю отпрянуть, он берет мое лицо в ладонь, и подушечки его пальцев мягко ложатся на мою челюсть. Чтобы лучше видеть, он наклоняет мою голову к лучам солнца, пробивающимся через пыльный стеклянный потолок.

— А, вот оно, — шепчет он. Другой рукой он тянется к моему лицу. — Перестань моргать.

— Трудно перестать, когда у меня в глазу рука.

— Я применю физическую силу, чтобы удержать тебя.

— Посмотрим, удастся ли тебе это, — парирую я.

— Ты только что видела, как я управляюсь с веслами. Я мастер вязать узлы.

— Я перегрызу их. У меня очень крепкие зубы.

Он проводит пальцем по нижнему веку.

— А, попалось, — победно шепчет он.

Держа перчатки в одной руке, я другой вытираю невольные слезы. И в ту же секунду осознаю свою ошибку. Глаза Эммета вспыхивают, и он хватает меня за запястье.

Раны еще совсем свежие, им не хватило времени, чтобы покрыться корочкой. На бинтах проступили красные пятна.

Я дергаю рукой, но Эммет крепко ее удерживает.

— Что с тобой случилось?

— Я споткнулась, — отвечаю я, отводя взгляд.

Я отступаю на несколько шагов, пока спиной не упираюсь в другую стопку лодок.

— Почему ты мне врешь? — спрашивает он.

Дверь эллинга со скрипом открывается. Эммет толкает меня за плечи, и я отступаю в узкое укрытие за стойкой с веслами.

— Кто здесь? — спрашивает он нарочито дружелюбным голосом.

— Только я, — отвечает мягкий женский голос.

Шаги Фейт Фэйрчайлд почти бесшумны, когда она идет по эллингу к нему — такая же изящная, как и все в ней.

— Тебе не следовало приходить, — шепчет Эммет.

— Я должна была тебя увидеть, — всхлипывает Фейт. — Почему ты не отвечаешь на мои письма? Я целую вечность прождала тебя у нашей статуи…

— Фейт… — прерывает ее Эммет.

— Ты не можешь продолжать меня игнорировать! Не после всего, что было. Это совсем не то, о чем ты говорил, — то, что было вчера вечером…

Раздается странный удушливый звук, Фейт начинает захлебываться. Я выглядываю из-за весел и вижу, как она стоит, сгорбившись, с покрасневшим лицом, будто внезапно не может дышать.

— Фейт? — Эммет пару раз хлопает ее по спине, пока она не делает глубокий вдох.

— Я пытаюсь сказать тебе, что… — Она снова задыхается, будто давясь чем-то, и снова делает судорожный вдох.

— С тобой все в порядке? — Эммет приседает и обеспокоенно вглядывается в ее лицо. — Давай я позову горничную, тебя отвезут домой.

— Эта проклятая ведьма, — шипит Фейт сквозь зубы.

Нам следовало догадаться, что это значит буквально: мы не сможем говорить о ее уроках.

— Что изменилось? Есть кто-то еще? — спрашивает Фейт. В ее голосе нет грусти. Только яростный гнев.

Эммет расправляет плечи. — Я решил, что это не должна быть ты. Мне жаль, если это разочаровывает. Не думаю, что ты подходишь ему. Все, чего я хочу — чтобы он был счастлив.

— Чушь! — она бьет его кулаком прямо в плечо. — Ты мне лгал.

— Я не лгал. Я передумал.

— Зачем ты так со мной? Я знаю, у нас были разногласия, но, по крайней мере, я думала, что ты меня уважаешь.

— Прости, — голос Эммета звучит напряженно.

— Я все расскажу ему, — рычит Фейт. — Я расскажу ему обо всем, что было между нами, обо всех способах, которыми ты собирался им манипулировать.

— Нет, не расскажешь.

— Почему?

— Потому что тогда он точно никогда не выберет тебя.

Фейт снова бьет его в плечо. Он принимает удар с достоинством. А затем она вылетает из эллинга.

Я высовываю голову из своего укрытия. Эммет проводит рукой по уставшему лицу и тяжело вздыхает:

— Прости, что тебе пришлось это видеть.

— Значит, это должна была быть Фейт… — я была глупа, что не сложила все кусочки пазла раньше. Эммет никогда бы не позволил выбору Королевы Мая стать случайностью. Желудок сводит от осознания. — Неудивительно, что она меня ненавидит.

— Прости меня.

— Еще бы тебе не извиняться. Ты должен был сказать мне.

Эммет смотрит на свои руки. Впервые я вижу, чтобы он выглядел по-настоящему неуверенным.

— Она балерина. Я думал, это даст ей преимущество на майском шесте. Мы знаем друг друга много лет.

— Значит, слухи о вас были ложью? Она не твоя любовница, а твоя пешка?

Он открывает рот, закрывает, снова открывает.

— Не совсем так.

Я проталкиваюсь мимо него, чувствуя отвращение.

— Ты готов был позволить брату взять твой «отработанный материал»?

Он догоняет меня в эллинге.

— Пожалуйста, дай мне все объяснить.

— Меня интересует только одно. Как много она знает? — если Фейт известно о плане Эммета свергнуть королеву, она легко может разрушить весь заговор. Меня могут казнить за подстрекательство к мятежу.

— Она не знает моей истинной цели. Я обещал лишь помочь ей выйти замуж за Брама. Я сказал ей выиграть титул Королевы Мая, но не объяснил зачем.

— О, идеально, — саркастично бросаю я.

Он закусывает нижнюю губу. Мне приходится отвернуться, чтобы не пялиться на него.

— Я помогу тебе победить. Это ничего не меняет. Он влюбится в тебя. Я знаю, что влюбится.

Сама мысль о том, что кто-то может влюбиться в меня, настолько нелепа, что меня начинает тошнить.

— Ты любил ее? — спрашиваю я.

— Айви… — он произносит мое имя так, словно пытается успокоить норовистую лошадь. Снаружи начинает играть арфист — знак того, что вторая часть вечеринки уже началась, а я слишком долго отсутствую.

Я поворачиваюсь к выходу, но Эммет снова перехватывает мое запястье — на этот раз его хватка нежнее, в ней чувствуется извинение.

— Встретимся в затонувшем саду сегодня в полночь, и я выложу тебе все карты.

У него хватает наглости выглядеть обиженным, когда я ухожу.

Я вышагиваю из эллинга, ярость во мне настолько горячая и ослепляющая, что я не замечаю Брама, пока не врезаюсь в него с размаху.

— Простите! — восклицаю я.

Он лишь посмеивается:

— Мы должны перестать встречаться таким образом, леди Айви.

Трофей регаты небрежно болтается у него в одной руке, а в другой — бутылка шампанского. Как и его брат, он одет в сине-белый полосатый свитер, его волосы взлохмачены ветром и брызгами воды. В отличие от остальных гребцов, он выглядит совсем не уставшим. Его серые глаза не щурятся от солнца. Осанка безупречна, во всем его облике чувствуется легкость.

Я паникую, боясь, что Эммет пойдет за мной следом и нас снова застукают. Брам, может, и добродушен, но я сомневаюсь, что он глуп.

— Вы покажете мне лодку? — спрашиваю я, не давая ему возможности ответить. Я уже лечу по пристани, увлекая его достаточно далеко от эллинга, чтобы Эммет мог выбраться незамеченным.

Дверь эллинга со скрипом приоткрывается, и Эммет выглядывает наружу. Я округляю глаза, пытаясь дать ему понять, чтобы он оставался на месте. Он кивает в знак понимания и закрывает дверь. Она снова предательски скрипит. Я в досаде стискиваю зубы.

Брам бросает взгляд назад. Мне нужно действовать быстро.

— Сколько человек помещается в эту штуку? — это первый вопрос, который приходит мне в голову.

— Э-э, девять. Восемь гребцов и один рулевой.

Отлично, теперь он думает, что я скучная. Или недалекая. Или, что еще хуже, и то, и другое.

Из-за его плеча я вижу, как виконтесса Болингброк осуждающе наблюдает за нами с лужайки.

Я отвлекаю Брама, указывая на маленькое пространство на корме лодки:

— Рулевой действительно помещается здесь?

— Джонни — самый маленький в нашей команде. Мы складываем его, как изящную салфетку, а он лает на нас приказами, как строгая гувернантка.

— Звучит пугающе.

— Так и есть.

Эммет выходит из эллинга в тот самый момент, когда порыв ветра распахивает дверь, и она с грохотом ударяется о косяк.

Глаза Брама сужаются, он начинает оборачиваться.

Я должна сделать что-то немедленно.

— Вот так? — я прыгаю в лодку.

Лодка начинает крениться, как только моя нога касается ее борта.

Брам кричит и бросается ко мне, но не успевает.

К тому времени, как я осознаю, что происходит, я уже оказываюсь с головой под водой.