Глава четырнадцатая

Эмми первой вскакивает на ноги, а затем тянет за собой Мэрион.

— Эта стерва, — бросает Мэрион. Она крепко обхватывает себя руками, чтобы перестать дрожать.

— Тсс, — отвечает Грир, указывая на поляну, где королева восседает в высоком кресле, словно судья на теннисном матче. Она закутана в меха, чтобы спастись от пронизывающего ночного воздуха, а к ее лицу прижат изящный золотой театральный бинокль.

Вокруг нее стоят лакеи, держащие подносы с дымящимися напитками и укрывающие ее колени пледами.

— Где мы, черт возьми? И как мы здесь оказались? — спрашивает Эмми.

Олив мутно глядит по сторонам, опираясь на руки. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам, а странные пальцы без ногтей испачканы чем-то, похожим на муку.

— Снотворная настойка, кажется, — говорит она. — Лакей напал на меня на кухне и залил мне в горло что-то ужасное.

Это объясняет горький привкус во рту. От мысли, что кто-то склонялся над моей кроватью в темноте, чтобы вырубить меня, к горлу подступает тошнота.

Огни Кенсингтонского дворца мерцают вдали. Мы все еще на территории дворца, но вокруг — кромешная тьма. Перед нами — сплошная стена деревьев, чьи листья шелестят, как призраки.

Мы все вздрагиваем от звука ломающихся веток.

Появляется лакей с фонарем в одной руке и серебряным подносом с листком пергамента в другой. Он смотрит на нас, пугающе не двигаясь, пока Эмми не забирает у него бумагу.

Она осторожно разворачивает ее и читает:

— «Приз в центре. Удачи».

— Приз в… — начинает Грир, но ее прерывает странный гул.

Я вытягиваю руку вперед и нащупываю стену из мелких, восковых листьев. Оборачиваюсь — то же самое позади.

— Это лабиринт из живой изгороди, — догадывается Мэрион одновременно со мной.

Облегчение захлестывает меня. Мы уже проходили этот лабиринт днем. Я достаточно хорошо помню дорогу.

Мы больше не видим королеву, но я уверена, что она наблюдает за нами в бинокль.

Грир срывается с места и исчезает в глубине лабиринта; ее белая ночная сорочка развевается сзади, словно призрак.

Олив заливается слезами.

Видя ее отчаяние, я чувствую, как разгорается пламя моей ненависти к королеве.

— Все будет хорошо, — говорю я ей. — Пожалуйста, не плачь.

Я делаю шаг к ней, но тут земля снова содрогается, и из почвы поднимаются новые живые изгороди, растут все выше и выше, пока я полностью не оказываюсь отрезанной от остальных. Моя кровь стынет в жилах, когда я понимаю, что это будет совсем не похоже на дневную прогулку.

— Айви? — вскрикивает Олив.

— Олив? Эмми? Айви? — откликается Мэрион. Живая изгородь разделила нас всех.

— Кто здесь? — кричит Эмми.

Затем Олив начинает кричать.

И в этот момент я срываюсь с места.

Я резко разворачиваюсь. Передо мной развилка, живая изгородь высотой не меньше трех метров.

Я сворачиваю налево, еще одна развилка, снова налево.

Отчаянные крики Олив становятся тише.

Я смотрю на небо, пытаясь сориентироваться. Что было написано в записке лакея? «Приз в центре».

На этот раз я выбираю правую дорогу, отвлекаясь на грубую землю, впивающуюся в нежные подошвы моих босых ног, когда чье-то тело с размаху врезается в мое.

Как и сегодня днем, Грир застряла, кружась на месте в попытке повернуть налево. Я чувствую уколы совести из-за того, что смеюсь.

— Удачи, Грир! — бросаю я, выбираю левый путь и оставляю ее одну, ругающуюся от досады.

Я мчусь туда, где, как я надеюсь, находится центр лабиринта, когда из земли прямо передо мной вырастает стена изгороди, отбрасывая меня навзничь.

У меня перехватывает дыхание. Я поднимаюсь и обнаруживаю, что ночная сорочка порвана, а ладони разодраны в кровь.

Я медленно встаю на ноги, пошатываясь от пронзительной боли, пронзающей все тело. Казалось, чистый огонь течет вверх по позвоночнику и вниз по конечностям. Через мгновение все проходит, но я все еще дрожу от последствий.

Я двигаюсь дальше, на этот раз осторожнее. Краем глаза я замечаю белую вспышку и замираю, думая, что это одна из девушек, но оно несется прямо на меня.

Не девушка — гусь? Я едва не смеюсь, но тут он расправляет огромные крылья и хлопает ими, прижимая меня к острым краям изгороди.

Нет, не гусь — лебедь. Самый большой лебедь, которого я когда-либо видела. Он бросается на меня и кусает за лодыжку так сильно, что выступает кровь. Я вскрикиваю.

Он бросается снова, его острый клюв впивается в мягкую кожу под коленом. Я ругаюсь и пинаю его, но это делает его только злее.

Рядом со мной раздается металлический лязг, я смотрю вниз и вижу меч — настоящий меч с рукоятью, украшенной рубинами, словно выплюнутый лабиринтом.

Я подхватываю его с земли, а проклятый лебедь пользуется моментом, вцепляется в прядь моих волос и дергает так, что я падаю в грязь. Я брыкаюсь, но он продолжает тянуть, тогда я поднимаю меч и одним взмахом отсекаю существу голову.

Он умирает с гоготом, брызгами крови и вихрем белых перьев. Его тело рассыпается в прах, будто его никогда и не было, но кровь остается на моем лице.

Я тяжело дышу. С каждой минутой становится все темнее, словно луну кто-то приглушает.

Каждую минуту или две я слышу крики из других частей лабиринта. Мне кажется, я слышу и низкий смех, но это может быть лишь игрой воображения.

Я заворачиваю за угол и вижу перед собой сплошную стену. Разворачиваюсь, чтобы вернуться, но проход, по которому я пришла, затягивается, запирая меня в ловушку.

Может, полезть вверх, как Эмми сегодня днем?

Я рубаю мечом по стене, но не оставляю даже царапины. Я вскрикиваю от разочарования.

Вдруг на одной из стен появляются светящиеся письмена, словно невидимая рука пишет их прямо передо мной.

Я всегда бегу, но у меня нет ног; у меня есть ложе, но я не сплю.

Загадка? Где-то справа кто-то кричит. Звучит очень близко.

— Кто здесь? — кричу я.

Стены изгороди медленно сдвигаются, зажимая меня в тиски. Я пытаюсь выровнять дыхание. Паника мне сейчас не поможет. Как жаль, что я не слушала на уроках, а просто списывала ответы у Мэрион.

Я еще раз читаю загадку: «Я всегда бегу, но у меня нет ног; у меня есть ложе, но я не сплю».

— Река! — выкрикиваю я, и в изгороди передо мной открывается отверстие, едва достаточное, чтобы пролезть.

Стоило мне оказаться на той стороне, как проход тут же смыкается, и я снова упираюсь в тупик, зажатая в пространстве настолько тесном, что не могу даже развести руки.

Что разбивается, но никогда не падает; что падает, но никогда не разбивается?

Снова крики.

— Олив? — зову я. — Эмми?

Надо было остаться с Грир, а не бросать ее кружиться на месте.

Из-за изгороди доносится звук приближающихся шагов — мерных, настойчивых. Или это сердцебиение? Тиканье часов? Я закрываю уши и понимаю, что звук идет из моей собственной головы.

Тик, тик, тик.

Мне нужно сосредоточиться. Я зажмуриваюсь, пытаясь отогнать этот шум.

— День и ночь! — отвечаю я на загадку, и изгородь расступается, открывая очередную закрытую камеру.

Непрекращающийся стук в ушах разрывает меня изнутри, пульсируя в костях с такой силой, что, кажется, они вот-вот треснут.

Какие три числа, ни одно из которых не ноль, дают одинаковый результат при сложении и умножении?

Черт. Я всегда была ужасна в математике.

— Есть кто-нибудь? — зову я. Ответа нет.

Стены сдвигаются всё ближе.

— Помогите! — Тишина.

Если я не пошевелюсь, меня раздавит. Я делаю единственное, что приходит в голову — начинаю карабкаться вверх.

Живая изгородь покрыта бритвенно-острыми шипами, за них почти невозможно ухватиться. Мои ладони и ступни скользкие от крови; она капает на листья и в грязь под ногами.

Я уже на полпути, когда одна из лоз выбрасывается вперед и обвивается вокруг моей лодыжки, как петля лассо. Она дергает меня с такой силой, что я падаю на землю, отплевываясь и хрипя, пока пытаюсь подняться на ноги.

Загадка исчезла, а вместо нее появились слова: Расскажи мне секрет.

Я вспоминаю все свои тайны — их так много, что кажется, они готовы вырваться из меня в любую секунду. Перед глазами всплывает лицо Эммета — не то, что было в его спальне, а то, как он закусывал нижнюю губу на балу.

Я думаю о сестре и о том, как сильно я до сих пор злюсь на нее — болезненно и некрасиво.

Я думаю о королеве и о том, как я ненавижу ее.

Я думаю об отце Эммета и его заговоре.

Я смотрю на свою залитую кровью сорочку и произношу самые правдивые слова, какие только приходят на ум, слова, которые я не сказала бы никому.

— Мне страшно.

Изгородь открывается, и я срываюсь на бег по коридору. Прямо передо мной с шипением проскальзывает змея, я вонзаю меч ей в голову и стараюсь не вырвать от этого хруста.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю очередной тупик. Живая изгородь позади меня смыкается, и я снова в ловушке.

Передо мной стоит стол, на котором расставлены семь стеклянных банок. Шесть из них подписаны нашими именами: Айви, Олив, Грир, Эмми, Мэрион, Фейт. Седьмая наполнена шариками из морского стекла.

В остальных банках уже лежат несколько шариков. Один в моей. Два в банке Фейт. Один у Мэрион.

Я не знаю, что это значит, но у меня возникает смутное подозрение, что именно я должна сделать. Я беру шарик из общей банки и вожу пальцами по гладкой стеклянной поверхности. Наугад бросаю его в банку Олив, и как только он касается дна, откуда-то из лабиринта доносится пронзительный, полный боли крик.

Моя кровь превращается в лед, и я вспоминаю ту ослепительную боль, которую испытала несколько минут назад, казалось бы, на пустом месте.

Преодолевая страх, я, подгоняемая любопытством, которому не в силах сопротивляться, беру еще один шарик и опускаю его в свою банку.

Боль охватывает меня настолько целиком, что я не могу удержаться на ногах. Она пронзает каждую конечность, словно меня одновременно колют в тысячу мест. Мои колени врезаются в землю, я сворачиваюсь калачиком, чувствуя себя умирающей звездой.

Затем, так же внезапно, как началось, всё прекращается, и я снова могу дышать.

Я в ужасе смотрю на банки, затем хватаю банку с шариками и разбиваю ее о землю. Они разлетаются во все стороны, я перешагиваю через них и через битое стекло и продолжаю путь.

Кровь — и моя, и лебедя — засохла большими липкими пятнами, и я дрожу под тонкой тканью своей разорванной ночной сорочки. Мои костяшки побелели от того, как сильно я сжимаю рукоять меча.

Затем, словно по волшебству, я заворачиваю за очередной угол и вижу идеально квадратный перекресток, а в центре — золотой кубок на зеркальном столике.

Я бросаюсь к нему, уже не столько желая победить, сколько отчаянно стремясь покончить с этим. Мои ступни, онемевшие давным-давно, скользят по влажной от весенней росы земле.

Краем глаза я замечаю белую вспышку. Эмми выбегает из-за изгороди напротив. Она быстрее меня, да и находится ближе.

Грир тоже там, но она вышла не с той стороны и теперь вынуждена совершить полный круг, чтобы оказаться лицом к кубку.

Я так сосредоточена на ней, что даже не замечаю Фейт, пока мы не сталкиваемся. Мы обе валимся на землю, запутавшись в собственных конечностях. Мы бьемся лбами, и у меня перед глазами начинают летать искры.

— Да! — торжествующе восклицает Эмми. Она хватает кубок с подставки, заглядывает внутрь, достает маленький свиток пергамента и в замешательстве читает: — «Ты победила».

— Что? — полустонет Фейт, лежа на земле рядом со мной.

— Там так и написано. «Ты победила».

— Будь ты проклята, Айви! — Фейт сильно толкает меня в плечо, скатываясь с меня.

— Это ты в меня врезалась! — кричу я в ответ.

Нашу перепалку прерывает глубокий гул. Мы все трое замираем: лабиринт начинает опускаться в землю, поглощаемый почвой, словно его здесь никогда и не было.

Там, где только что был лабиринт, теперь лишь большое поле с голой землей. Единственное доказательство того, что он существовал — это порезы и ссадины на наших телах.

Мэрион в нескольких ярдах от нас, но мне требуется минута, чтобы найти Олив. Она лежит неподвижным комочком, свернувшись в позе эмбриона на том самом месте, где мы все начинали.

— Олив, милая! — кричит Мэрион и бежит к ней. — Ты в порядке?

Олив не шевелится. Мы все бежим к ней.

Темные волосы Фейт спутались в узлы. Шелковый шарф, повязанный вокруг локонов Мэрион, порван, а в ее руке зажат выкидной нож с перламутровой рукоятью. Кровь из пореза на брови Грир стекает по щеке. Полы наших ночных сорочек по колено в грязи. Эмми сжимает в одной руке кухонный нож, а в другой — золотой кубок.

Словно по команде, оружие превращается в пыль, растворяясь в наших руках облаком пепла, точно так же, как тот лебедь.

На другом конце лужайки королева все еще восседает высоко в своем судейском кресле, прижав к лицу театральный бинокль, направленный прямо на нас.

Остальные девушки, кажется, забыли о ее присутствии, но я чувствую на себе ее взгляд. Я не могу с собой совладать. Я натягиваю на лицо широкую фальшивую улыбку и машу рукой.

Мэрион добирается до Олив первой и осторожно переворачивает ее на спину.

Глаза Олив крепко зажмурены, она тихо плачет.

Мэрион приходится разжимать ее руки, обхватившие живот, чтобы поднять ее на ноги.

— Милая, тсс, все хорошо, — успокаивает она. Олив требуется несколько мгновений, чтобы прийти в себя. Она хлопает широко раскрытыми глазами и стирает слезы своими гладкими пальцами.

Она всхлипывает:

— Я ненавижу темноту.

— Теперь все позади, — утешает ее Мэрион, но в ее голосе звучит такая резкая нотка, что я задаюсь вопросом: верит ли она сама в то, что говорит? Нас впереди ждут еще двенадцать недель этого ада.

Мы все вздрагиваем от звука шагов в темноте. Королева Мор спустилась со своего кресла; она все еще закутана в меха, на голове тиара. Ни пятнышка грязи на ее туфлях — она безупречна, как всегда, а выражение лица подобно льду.

— Отличная работа, леди, — говорит она, приближаясь к нам. — Я обожаю игры.

Мы смотрим на нее, сбивчиво дыша.

— Поздравляю, леди Эмми. Вы выиграли приз: время с Брамом. Он весь ваш на ужин послезавтра вечером. Остальные увидят его завтра на регате «Гросвенор Кап». Экипажи в восемь утра. Приведите себя в порядок.

Она уходит, но оборачивается и добавляет, как будто вспомнив о чем-то неважном:

— И помните, давайте оставим наши маленькие игры между нами, хорошо?