Глава одиннадцатая

Фейт разворачивается на каблуках, и Эммет бросается за ней, оставляя меня наедине с Брамом. Какое-то время мы просто смотрим друг на друга.

— Прости… — начинаю я одновременно с тем, как он произносит: «Ты в порядке?»

— Я… что? — Я ожидала выговора, возмущения — чего угодно, кроме искреннего беспокойства на лице принца.

— Я могу объяснить, — наконец выдыхаю я. — Я вошла не в ту дверь. Его Высочество выходил в тот самый момент, когда я входила. Мы просто столкнулись, вот и всё.

— Хорошо, — снова говорит он, глядя на меня с удивительной добротой. В его чертах чувствуется тепло, которого я не ожидала. — Хочешь потанцевать?

— Это определенно заставит виконтессу Болингброк отстать от меня, — отвечаю я.

Принц Брам смеется, и его лицо озаряется. Я достаточно близко, чтобы заметить, как его глаза морщинки в уголках глаз.

— Она ведь пугающее создание, не так ли? Я бы никогда не оставил тебя на растерзание её гневу. Пойдем?

Он протягивает руку в перчатке, и я принимаю её.

Бальный зал сияет, словно бокал шампанского, утопая в золотистом свете свечей.

Принц Брам ведет меня к краю паркета, в то время как оркестр начинает играть венский вальс. Я никогда не танцевала с юношами — мне не позволяли, пока я официально не «вышла в свет», — но Брам — уверенный партнер, даже несмотря на мои неуверенные движения.

Когда-то, еще в те времена, когда родители устраивали званые вечера, а нас с Лидией отправляли наверх, мы слушали музыку, доносившуюся снизу. Мы брались за руки и кружились, пока гравитация не разлучала нас, и мы не падали на пол, поваленные и хохочущие.

Сейчас все иначе: под моими ладонями чувствуются широкие мужские плечи. Его спина поднимается и опускается под моими руками, и внутри у меня что-то начинает учащенно биться.

Я неловкий партнер. Я не совсем понимаю, что делать с руками и куда поворачивать голову. Не помогает и то, что я все еще взвинчена из-за бесящего столкновения с Эмметом. Дважды я наступаю Браму на ноги. Он не говорит ни слова.

— Ты хороший танцор, — говорю я, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу.

Он улыбается, увлекая нас в широкий круг по залу.

— У меня было много практики.

Я осматриваю край зала, ища Эммета и Фейт, но они так и не вернулись.

Отвлеченная, я спотыкаюсь, но Брам не дает мне упасть.

— Твой брат и мисс Фэрчайлд знакомы? — решаюсь спросить я.

— Их секреты — не мои, чтобы о них рассказывать.

Я приподнимаю бровь.

— Секреты — как скандально.

Он издает тихий смешок.

— Скандалы, похоже, любимое хобби моего дорогого брата.

Музыка заканчивается, и принц Брам кланяется мне. Он начинает отходить.

— Постой! — окликаю его я. Я не романтик, я не думаю, что Брам выберет именно меня, но есть нечто… тянущее меня к нему. Я совершенно очарована этим парнем с легкой улыбкой, который исцелил мою руку с помощью магии, словно это было так же просто, как дышать.

Он поворачивается ко мне с вопросом на лице.

— Я не успела поблагодарить тебя за платок.

Его брови сходятся на переносице в замешательстве.

— Что?

— Вчера ты обвязал мою руку своим платком, чтобы остановить кровь. Я хотела сказать спасибо.

На его губах играет улыбка. Он выглядит таким человечным, что легко забыть, что это не так.

Он застенчиво опускает голову:

— Спасибо, что посчитала меня тем, ради кого стоит истекать кровью, леди Айви.

Две песни спустя Фейт выходит танцевать с Брамом. Она прекрасная танцовщица, во всем ему ровня, но ее глаза покраснели по краям.

Эммет исчез без следа.

Каледонский коттедж превращается в настоящий кошмар, когда мы все шестеро и виконтесса оказываемся заперты внутри, словно сельди в бочке. Перед сном возникает суматоха: Болингброк марширует из комнаты в комнату, пересчитывая нас, как цыплят. Но кто-то постоянно находится в уборной, из-за чего счет не сходится, и она злится, будучи уверенной, что мы играем с ней в прятки.

Когда выволочка заканчивается, Олив начинает плакать из-за пропавшей куклы, которую Мэрион находит раздавленной на дне своего сундука.

Как только все наконец успокаивается, Эмми снова будит весь дом, грохоча по лестнице в поисках полуночного перекуса. («Я проголодалась ночью и неверно посчитала ступеньки»). Мы зажигаем свечу, нарезаем хлеб и перебинтовываем ей лодыжку, прежде чем снова лечь спать.

Далеко за полночь я просыпаюсь от того, что кто-то стоит надо мной, а холодная рука зажимает мне рот. На мгновение мне кажется, что это кто-то из девушек решил подшутить, но фигура надо мной не смеется.

Я отчаянно лягаюсь и поднимаю кулаки, чтобы ударить, но, как только глаза привыкают к темноте, я вижу свою горничную, стоящую надо мной. Она прижимает палец к губам, призывая к тишине.

— Эммет прислал меня. Идемте быстрее, — шепчет она.

Я бросаю взгляд на Фейт, которая крепко спит.

— Скажи ему, что я не жульничала и что целовать его не стану. Я возвращаюсь спать, — шепчу я.

Она хмурится:

— У меня приказ доложить о выполнении. Если вы не пойдете со мной, он придет сюда сам.

Я стону, поднимаюсь и выбираюсь из постели, твердо решив покончить с этим делом раз и навсегда.

Она ведет меня через темноту Кенсингтонского парка, через затонувший сад и в оранжерею — огромную теплицу, засаженную цветущими цитрусовыми деревьями. Запах апельсиновых цветов обрушивается на меня, как стена, а в темноте деревья тянутся к потолку, словно костлявые скелеты.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она поворачивается ко мне, и лунный свет падает на ее лицо. У нее аккуратные черты и каштановые волосы, убранные в пучок. Интересно, она тоже одна из «девушек Эммета»?

— Шарлотта Милбэнк, но все зовут меня Лотти.

Шаги Лотти быстрые и уверенные, будто она знает этот путь как свои пять пальцев. Она останавливается перед самым большим апельсиновым деревом, чьи листья касаются стеклянного потолка, и отодвигает ветви, открывая неприметную дверь.

— У меня нет фонаря. Вы должны держаться очень близко.

Я протягиваю руки и чувствую прохладный, шершавый камень со всех сторон.

Мы в туннеле.

Мое прерывистое дыхание и шорох наших туфель по земляному полу — единственные звуки, пока мы петляем по извилистым коридорам.

Прежде чем я успеваю спросить, где мы, Лотти нажимает на шов в стене, и та отворяется, открывая комнату.

Внезапно в лицо бьет поток свежего воздуха, и чья-то сильная рука берет меня за ладонь, помогая переступить порог. Комната, в которую мы вошли, теплая, даже уютная, с шаткими стопками книг и стенами, украшенными гобеленами.

— Доброй ночи, — говорит Эммет с невыносимой улыбкой, словно ни на секунду не сомневался, что я приду.

У стены напротив камина стоит кровать с балдахином, накрытая темно-зеленым стеганым одеялом. Мы в его спальне.

Я слишком встревожена, чтобы садиться, и не хочу давать Эммету повод думать, что собираюсь остаться, поэтому встаю у камина, рядом с дверью.

В простынях что-то шелестит, и я подпрыгиваю с вскриком.

— Что это?

Эммет запускает обе руки в одеяло и выуживает крошечное, извивающееся существо со свалявшейся проволокообразной шерстью и глазами, которые вылезали из черепа чуть дальше, чем следовало бы.

— Это благородное чудовище зовут Свин.

Эммет прижимает собачонку к груди и целует ее в пушистую макушку.

— У Брама свои охотничьи псы. У меня — Свин. Отец подарил его мне на пятилетие. По преданию, я залился слезами и спросил, почему он подарил мне поросенка, так кличка и прилипла. Он почти все время сидит в моей комнате. Похоже, ему не нравится запах королевы.

Его отец — муж королевы.

— Вы, должно быть, близки, ты и твой отец, — говорю я.

Он резко отворачивается, чтобы переставить стопку книг поблизости.

— Типа того, — бросает он напряженно.

Когда он снова поворачивается, прежнее бахвальство возвращается на место.

— Ты сама сказала найти тебя где-то в более уединенном месте. Никогда не говори, что я делаю что-то наполовину.

— Я говорила гипотетически. Я не ожидала, что меня похитит твой приспешник.

Лотти смеется:

— Эта приспешница отправляется спать, удачи вам двоим!

— Нет, возьми меня с собой! — протестую я.

Лотти не слушает; она закрывает потайную дверь, оставляя нас с Эмметом наедине.

Я сверлю его взглядом, хотя в своей ночной сорочке с кружевами выгляжу не слишком устрашающе.

Эммет хмурится и опускается на край кровати.

— Почему ты меня так сильно не любишь?

— Я…

— И только не говори, что потому, что я тебя сбил. Я абсолютно точно ничего подобного не делал.

— Ты мог меня убить!

Он фыркает и откидывается назад, глядя в потолок.

— Нам нужно найти какую-то общую почву.

— Если я скажу почему, ты позволишь мне уйти? — спрашиваю я.

— Ты не мой пленник. Но должен признаться, мне любопытно.

У меня щиплет глаза от воспоминаний. Это было так, будто свет внутри Лидии погас от руки Эммета. Какая-то часть меня всегда винила его за то, как после этого все пошло прахом.

— Два года назад, — говорю я, чувствуя, как внутри закипает давняя обида. — На балу у Вонов ты пытался соблазнить мою сестру, а когда она отказала тебе, ты заявил ей, что ей там не место. Она проплакала всю ночь.

Эммет выпрямляется, и на его лице отражается обезоруживающее недоумение, пока он пытается воскресить воспоминания.

— Лидия Бентон? Когда мы… — Его лицо вдруг вытягивается. — О…

— Значит, все-таки помнишь?

— Да, но все было совсем не так, как ты думаешь.

Я тянусь к потайной двери.

— Я сказала, почему не люблю тебя. Теперь, пожалуйста, позволь мне уйти. Таков был наш уговор…

Эммет перебивает меня:

— Она задыхалась.

— Что?

— Лидия. Она начала задыхаться, когда я пригласил ее на танец.

— Звучит довольно жестоко — приглашать задыхающуюся девушку на танец.

— Нет, не в этом смысле. Я видел, как она сидит одна в углу, в панике. Я знаю, каково это на этих ужасных вечеринках. Все эти люди смотрят на тебя, как на товар на продажу, ожидая, что ты выкинешь что-нибудь, достойное сплетен. Я пытался дать ей возможность сбежать.

— Это не объясняет остальное.

Эммет вздыхает:

— Я попросил ее выйти со мной в сад, чтобы она могла перевести дух.

Я качаю головой:

— Ты сказал ей, что ей там не место.

Эммет в отчаянии вскидывает руки:

— Это был комплимент! Я ненавижу почти всех этих жалких людей!

— О. — До меня наконец доходит, что Эммет пытался поступить правильно. Мне не нравится чувствовать себя такой глупой.

— Да. О. — Эммет встает с кровати и пересекает комнату, подходя ко мне. — Теперь моя очередь?

Я смотрю на свои грязные босые ноги.

— Полагаю, это справедливо.

— Брам сказал, что ты ужасно танцуешь, — начинает он.

— Ты вытащил меня из постели посреди ночи, чтобы сказать это?

— А что, если да?

— Я больше, чем просто мои танцевальные навыки! — протестую я, чувствуя, как раздражение возвращается с новой силой.

— Конечно, но в этом сезоне тебе придется танцевать снова и снова. Хочешь выглядеть глупо?

— Ты уходишь от ответа. — Но он прав.

— Нет. Я предлагаю решение. Мы будем разговаривать, пока я учу тебя вальсировать. Двух зайцев одним выстрелом — и через час ты уже будешь в своей постели.

— А если я откажусь?

— Я твоя единственная надежда вернуться через те туннели. Можешь попробовать выйти через парадную дверь, но слуги обожают сплетни. Айви Бентон выходит из спальни Эммета Де Вера в первую же ночь соревнования за руку его брата? О, какая бы это была история!

— Я думала, ты пытаешься доказать мне, что ты не ужасный человек.

Он приподнимает бровь:

— Я не говорил, что я не ужасный.

Я раздраженно выдыхаю и протягиваю к нему руки:

— Ладно.

Он делает шаг вперед, обхватывает меня одной рукой за талию, а другую берет в свою.

Мои волосы рассыпались по плечам, и исходящий от него жар кажется удушающим сквозь мою тонкую ночную сорочку.

Он начинает тихо отсчитывать ритм:

— Начнем с основ. Раз, два, три, раз, два, три.

Мы едва двигаемся, но я никак не могу поймать равновесие.

— Перестань смотреть на свои ноги, — говорит он. — Смотри сюда, на меня.

И снова эти глаза. Он смотрит на меня так, будто пытается развязать какой-то узел.

Мы входим в ритм. Шаг, скольжение, шаг.

— Давай сыграем в игру. Каждый задает по вопросу. Каждый говорит правду. По очереди.

Хоть что-то прямое, наконец-то.

— Идет.

— Дамы вперед.

— Почему ты не можешь оставить меня в покое?

Я спотыкаюсь, но его крепкие руки удерживают меня в вертикальном положении.

— Потому что мне нужно, чтобы ты победила. Я собираюсь тебе помочь.

— Почему…

Он качает головой.

— Моя очередь, — перебивает он. — Почему ты была в сапогах вчера?

— Моя семья слишком бедна, чтобы позволить себе новую обувь. — Признаться в этом кажется предательством. — Почему тебе нужно, чтобы я победила?

Шаг, скольжение, шаг.

— От этого зависит дело всей жизни моего отца. Это то, на что ты пошла ради сделки? Что-то, чтобы помочь семье финансово?

Я наступаю ему на ногу.

Он морщится:

— Старайся делать шаги одинаковой длины.

— Я не заключала сделку, — говорю я. — А на что пошел ты?

Ему восемнадцать уже несколько месяцев, наверняка он уже успел что-то выторговать.

Он едва заметно качает головой.

— Я никогда не пойду на сделку, — бормочет он. — Почему ты не заключила ее?

Я не знаю, как объяснить это кратко.

— Я пыталась. Я просила ее отменить сделку моей сестры, но она сказала, что это невозможно. Больше я ни о чем не просила.

— Ни о чем?

Я качаю головой.

— Это не твой ход.

— Ты меня ни о чем не спросила, я решил рискнуть. — На его губах играет намек на улыбку.

— В чем заключается работа твоего отца? — спрашиваю я. — Почему она зависит от моей победы?

— А теперь время попробовать поворот. — Он ведет нас широким кругом. — Перестань пытаться лидировать.

— Я не пытаюсь лидировать! Ты опять уходишь от ответа.

— Мой отец хочет построить мир лучше этого. Я разделяю его желание.

Я начинаю злиться.

— Но какое, черт возьми, это имеет отношение ко мне?

За глазами Эммета бушует буря. Он столько всего не договаривает, поэтому я решаю выложить свои карты на стол.

— Хочешь правду? Исчезновение моей сестры погубило не только ее, но и всю нашу семью. Мы запятнаны. Опозорены. Посмешище. Без этого конкурса у меня не было бы ни единого шанса получить приглашение в этом сезоне. Моя сестра не помнит ни своей сделки, ни того, что с ней было за те недели, что она отсутствовала, и я не могу отделаться от чувства, что это связано. Я думала: если я смогу заставить королеву отменить сделку, вернуть сестре память, она, возможно, начнет исцеляться. Но потом королева объявила конкурс за руку Брама, и я впервые за много месяцев увидела возможность помочь моей семье вернуться в милость общества. Мы теряем наш дом. Арендные фермы отца разоряются. Его деловые партнеры раньше не хотели с ним разговаривать, но теперь могут. Он мог бы получить кредит. Я могла бы все исправить. Моя мать перестала бы так часто плакать.

Шаги Эммета замедляются. Мы перестали танцевать, но он все еще держит меня в своих объятиях.

— Она не согласилась отменить сделку твоей сестры? — шепчет Эммет.

— Она сказала, что сделка не подлежит отмене, что это так не работает. И я ненавижу ее за это. Я ненавижу то, что она сделала с моей семьей и со всеми остальными. Я ненавижу ее. Из-за этого я была бы ужасной принцессой. Брам не выберет меня. Ему не следует этого делать.

Глаза Эммета сужаются.

— Ты ненавидишь ее?

— Больше, чем что-либо в своей жизни.

— И ты хочешь отменить сделку своей сестры?

— Я же только что об этом сказала, разве нет?

— Мы нужны друг другу, ты и я.

Мое сердце учащенно забилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Сделка моего отца заключалась в следующем, — он неопределенно обводит рукой стены дворца вокруг нас. — Моя мать умерла при родах. Первые восемь лет моей жизни я был только с отцом. Он читал мне книги. Мы играли в саду, сражались на деревянных мечах. Иногда я даже не знаю, какие воспоминания настоящие, а какие я выдумал. Все они словно овеяны каким-то дымчатым светом. Он был всем, что у меня было. А потом он женился на королеве Мор и заключил сделку, чтобы узаконить меня в качестве принца. Цена была такова: он больше никогда не мог со мной разговаривать. Внезапно я остался один в огромных, продуваемых сквозняками залах, где компанию мне составляли только оловянные солдатики да гувернантка. Я не понимал почему. До сих пор понимаю не до конца. У меня было одинокое детство, а затем одинокая юность. Только когда появился Брам, я вспомнил, каково это — иметь семью».

— Сочувствую, но я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, — говорю я в замешательстве.

Эммет закатывает глаза:

— Ты всегда такая нетерпеливая?

— Нет. — Да.

— Мне было двенадцать, когда я начал находить записки, спрятанные в книгах. Мой отец, не имея возможности общаться со мной иначе, стал загибать уголки страниц и подчеркивать слова и фразы. Он разговаривал со мной. Ушли годы, чтобы я сложил все это воедино. Он хочет свергнуть королеву.

У меня кровь стынет в жилах. Свергнуть королеву? Если бы она узнала хотя бы о намеке на восстание, нас бы всех уничтожили. Она вешала людей на Воротах предателей за гораздо меньшее.

— Как? — вырывается у меня шепот.

— Я потратил последние шесть лет на исследования. Книги об Иных запрещены, большинство из них давно сожгли, но, судя по тому, что мне удалось собрать, сделку с фейри можно разорвать двумя способами. Первый — если фейри, заключившая сделку, сама согласится ее аннулировать. Очевидно, это крайне маловероятно.

В памяти всплывает картинка: сборник сказок миссис Осборн превращается в пепел в кухонном камине.

— Но есть и другой способ?

— Сделка с фейри признается ничтожной и недействительной, если та, кто ее заключила, сама нарушит условия своей собственной сделки. Первая сделка королевы Мор была заключена с королем Эдвардом на поле битвы. Эта сделка сделала ее королевой. Все последующие сделки заключались между королевой и ее подданными.

Я делаю вдох, когда до меня доходит смысл сказанного.

— Это значит, что если мы заставим ее нарушить условия сделки, заключенной с королем Эдвардом, все остальные сделки аннулируются. Вся система рухнет.

Эммет одобряюще улыбается:

— Именно.

— Но как заставить ее сделать это?

— Сначала нужно выяснить, как именно звучали условия той сделки. И я полагаю, мой отец это уже сделал.

Эммет подходит к своему столу и вынимает стопки бумаг, страницы, вырванные из книг, обрывки ткани, испещренные чернильными закорючками. Я не представляю, как во всем этом можно разобраться. Но Эммет начинает раскладывать их на полу в порядке, который, очевидно, понятен только ему.

«Вся Англия — твоя, чтобы править,

Города, долины и клеверные поля.

Тот, кто дважды коронован, правитель всего,

Пока сердце бьется, твой зов.

Условия эти не подлежат изменению,

Правитель дважды коронованный будет править до конца».

— Что думаешь? — спрашивает Эммет.

— Это ужасно плохие стихи.

— Не в этом суть.

Слова эхом отдаются у меня в голове.

— «Дважды коронованный»? Странная фраза.

Эммет кивает.

— В этом был ее трюк. Эдвард думал, что она имела в виду его: коронованного на поле боя и второй раз в Элтемском дворце. Но она имела в виду себя: коронованную однажды как королеву Иного мира и второй раз здесь.

— Как нам это разрушить? Король Эдвард мертв.

— Но его сделка осталась. Она уже короновала тебя как Майскую королеву, — Эммет наклоняется вперед, его глаза вспыхивают в свете камина. — Если ты победишь, тебя коронуют снова как принцессу. «Тот, кто дважды коронован», теперь станет их двое. Ее сделка будет аннулирована.

У меня кружится голова.

— Но зачем ей короновать кого-то как Майскую королеву, если это угрожает ее власти?

— Прошло больше четырехсот лет. Может, она расслабилась и забыла. Или, может быть, она уверена, что та, кто выиграла титул Майской королевы, не будет выбрана невестой Брама. Мы должны сделать так, чтобы Брам влюбился в тебя настолько, что даже если его собственная мать скажет «нет», он предпочтет сбежать с тобой. Мы должны заставить его полюбить тебя. По-настоящему.

Неприятное чувство скручивает мой желудок. Мятеж, обман, риск для моей семьи — все, чем я дорожила, ради выстрела в темноте.

Эммет, должно быть, чувствует мою нерешительность, потому что подается ближе.

— Это должна быть ты, Айви. Это наш единственный шанс свергнуть ее, создать Англию, свободную от ее сделок и жестокости. Мы могли бы привести эту страну в современный мир.

— А что Брам думает обо всем этом? Почему не рассказать ему?

— Брам слишком любит мать, чтобы предать ее. И даже если бы захотел, Иные не умеют лгать. Я не могу довериться ему. Это ставит всех под слишком большой риск.

— Я… — я запинаюсь, не в силах облечь в слова бурю, бушующую внутри. Все это слишком тяжело принять.

— Ты моя единственная надежда.

Я тревожно расхаживаю по комнате.

— Моя семья никогда не думала, что я смогу удачно выйти замуж, даже в лучшие времена. Я неловкая, дерзкая и не красавица — не такая, как моя сестра или другие девушки на конкурсе. Как я должна заставить принца влюбиться в меня?

— Ты себя совсем не видишь, да?

Я останавливаюсь, наконец замирая, но он все это время смотрел только на меня.

— Ты правда пытался тогда помочь Лидии? — спрашиваю я.

Он медленно моргает, затем кивает.

— Она выглядела так, будто ей нужен друг.

— А в ту ночь, когда ты меня сбил — я тоже выглядела так, будто мне нужен друг?

«Знаешь, ты на самом деле довольно милая».

Он смеется, как будто я пошутила.

— Это было другое.

Между нами повисает неловкое молчание, и он подходит ко мне.

— Мне страшно, — говорю я. Кажется, стоит сказать ему правду.

Эммет кладет обе руки мне на плечи, их тепло и тяжесть придают мне устойчивости.

Его голос звучит низко и серьезно, но глаза мерцают, как угли в камине.

— Если ты позволишь мне помочь тебе, Айви Бентон, ты можешь стать королевой.