Глава девятая

Мама вытаскивает Лидию из постели на следующее утро, чтобы та попрощалась со мной, и у дверей мы обмениваемся неловким, коротким объятием. Мы постоянно сталкиваемся локтями. Ее глаза все еще опухли от сна, но я не знаю, в этом ли причина того, что она не может по-настоящему посмотреть на меня. Мы не выносим того, как сильно любим друг друга. Это как открытая рана, к которой мы не можем прикоснуться из-за жгучей боли, которую она причиняет.

— Я буду так сильно по тебе скучать, — шепчу я, так тихо, что слышит только она.

— Он влюбится в тебя, если у него есть хоть капля вкуса, — шепчет она в ответ.

Миссис Таттл дважды целует меня в обе щеки и говорит:

— Когда станешь принцессой, не забудь позволить своей старой миссис Таттл навестить тебя в этом твоем роскошном дворце.

Папа обнимает меня последним, его глаза влажные от слез.

— Когда ты успела вырасти? — спрашивает он, уткнувшись в мои волосы.

Он знает это так же хорошо, как и я. Но я просто обнимаю его в ответ. У моих ног стоит сумка с книгами, которые он мне дал, — старые тома Сократа и Джона Локка. Мне не хочется тащить их через весь город, но, как обычно, я иду у него на поводу.

Карета отъезжает от Белгрейв-сквер, и я смотрю, как наш дом исчезает позади в облаке пыли.

Когда мы подъезжаем к Кенсингтонскому дворцу, на ступенях нас ждет грозная женщина.

— Вы прибыли последними, — говорит она сухо, пока лакеи выгружают мой единственный сундук из кареты.

Мама бросает взгляд на цепочку часов, приколотую к поясу.

— Но мы прибыли точно по расписанию.

— Леди Мэрион Торн здесь со своими родителями и горничной с самого рассвета, — отвечает она. — Остальные прибыли после завтрака. Мне неловко от того, что остальные девушки приехали заранее, чтобы подготовиться вместе. Они что, обсуждали это без меня?

Не дожидаясь ответа, она с осанкой военного командира марширует по лужайке, а мы с мамой семеним следом. В Англии не было армии с тех пор, как королева Мор положила конец Войне Алой и Белой розы, но я читала об этом в книгах. Ничто из описанного на страницах романов не было столь пугающим, как дама передо мной. Ей за шестьдесят, ее белые волосы уложены в высокую прическу, а поверх платья застегнут строгий серый жакет-спенсер.

— Я виконтесса Болингброк, и я буду вашей наставницей в этом сезоне. Я обещаю направлять вас всех, обучать в меру своих способностей и следить за тем, чтобы ваша честь оставалась безупречной. Я буду жить здесь, на территории дворца, вместе с вами и пятью другими девушками. Я ожидаю от вас безупречного поведения. — Она смотрит на мой постыдно маленький саквояж. — Рада видеть, что вы собрались налегке. Полный комплект всех необходимых вещей будет предоставлен вам Короной.

Она ведет нас к Каледонскому коттеджу — приземистому маленькому зданию, увитому плющом, притаившемуся на лесистом краю дворцовых земель. Мы переступаем порог и из тихого сада попадаем в настоящий вихрь активности: остальные девушки и их слуги готовятся к сегодняшнему балу. Виконтесса Болингброк ведет нас по ковровой лестнице в комнату, которая станет моей. Она модно обставлена, но меньше, чем моя комната дома, с покатым потолком и единственным окном, в которое льются потоки золотого утреннего света.

Две кровати с одинаковыми балдахинами из бледно-голубого шелкового дамаска стоят у дальней стены; та, что ближе к окну, уже смята и завалена брошенной одеждой.

— Вы будете жить с Фейт Фэрчайлд, — говорит виконтесса. — Я буду находиться в конце коридора на протяжении всего сезона, а обслуживать вас будет полный штат дворцовых профессионалов. Семейные визиты могут быть организованы через меня лично, но мы не поощряем слишком частые посещения, чтобы это не мешало сосредоточенности девушек.

Виконтесса с шумом удаляется, и я быстро прощаюсь с мамой. Она никогда не была склонна к слезам; просто сжимает меня в объятиях и говорит: «Сделай все, что в твоих силах».

Внизу, в столовой, накрыт обед — первая трапеза для знакомства со мной и другими девушками. Впрочем, времени посидеть у нас немного. По традиции, сегодня вечером состоится бал в доме Твомбли, где каждый будет демонстрировать свои новые лица, таланты и все остальное, на что люди смогли выторговать сделку. Несколько лет назад одна девушка выторговала странные маленькие часы, которые каждый час мяукали, как кошка. До сих пор никто не знает зачем.

Когда мне было одиннадцать или двенадцать, на пике моего увлечения фейри, я украла один из неиспользованных дневников матери и переписала туда каждую сделку и цену, которую смогла найти, отчаянно пытаясь уловить в них какой-то смысл или логику. Я пришла к выводу, что они случайны и зависят исключительно от прихотей королевы, что одновременно пугало и приводило меня в восторг.

Семья Бентон получила приглашение от лакея графа Твомбли на рассвете. Мама крепко обняла меня, ее глаза наполнились слезами, когда она сорвала восковую печать с конверта. Это приглашение никогда бы не пришло, если бы я не была одной из претенденток на руку принца.

Грир сидит в конце стола, и разница в ее облике бросается в глаза.

Ее лицо, раньше румяное и миловидное, стало тонким и острым, превратившись в нечто поразительно красивое. Я не могу смотреть на нее — это слишком жутко и неестественно.

Олив тоже изменилась. Она входит в комнату и широко улыбается, обнажая два ряда безупречно белых зубов. Раньше у нее не хватало верхнего коренного зуба, а нижний ряд был сплошной неровной кашей из зубов, заходящих друг на друга.

Эмми, Мэрион и Фейт внешне остались прежними.

— Грир, ты выглядишь прекрасно, — любезно говорит Мэрион. — Ты тоже, Олив.

Олив, которая не перестает улыбаться с того момента, как вошла, кивает в знак признательности.

Нам предлагают сэндвичи, разливают чай.

— Итак, что все получили вчера? — спрашивает Мэрион, ведя беседу так, будто уже считает себя лидером.

— Куда важнее, что каждый отдал взамен? — тихо говорит Эмми.

Олив стягивает свои длинные белые перчатки. Вокруг ее ладони обернут свежий бинт, точно такой же, как у каждой из нас шестерых.

Она вытягивает руки к центру стола и шевелит десятью идеально гладкими пальцами — без единого намека на ногти.

Эмми ахает. Фейт замирает в немом изумлении. Грир вскрикивает. Мэрион просто смеется.

— Но ведь это того стоило, правда? — говорит Олив. Ее рот растягивается в неловкой улыбке, демонстрируя безупречные зубы.

— Конечно! — восклицаю я, надеясь опередить Эмми, чтобы она не сказала какую-нибудь гадость, которая, судя по всему, уже вертелась у нее на языке.

— А что насчет тебя, Грир? Какова была цена? — спрашивает Олив.

Грир смеется — тот самый сдавленный, хрюкающий смех, который был у нее еще с нашего детства. Она встает, задвигая стул под блестящий стол из красного дерева.

— Посмотрите на это, — говорит она, но в ее голосе слышатся истерические нотки, будто она сама не до конца верит в происходящее.

Она закрывает глаза, сосредоточившись, но остается совершенно неподвижной. Затем со вздохом сдается и начинает делать широкий круг вокруг стола.

— Не понимаю, — говорит Мэрион.

— Я не могу поворачивать налево, — объясняет Грир.

— Совсем? — уточняю я.

— Ага, теперь никогда.

Мэрион прыскает от смеха:

— И ты согласилась на такое?

Грир пожимает плечами:

— Это было то, что она предложила, а казалось, что это менее болезненно, чем лишиться пальцев на ногах, так что…

После этих слов мы все шестеро взрываемся приступом истерического хохота. Даже тихая Фейт так сильно хлопает рукой по столу, что чай расплескивается по всем сконам.

— А как насчет тебя, Мэрион? — спрашивает Грир, когда мы снова рассаживаемся.

Мэрион отпивает чай и пренебрежительно машет рукой:

— Всю жизнь меня мучили мигрени, поэтому я попросила, чтобы головные боли исчезли навсегда.

Олив проводит большим пальцем по кончикам своих гладких пальцев без ногтей:

— И что она попросила взамен?

Мэрион пожимает плечами, ее бриллиантовые серьги покачиваются:

— Я больше не чувствую запаха цветов. Не велика потеря.

Мы все согласно киваем и поворачиваемся к Эмми, ожидая ее признания.

Эмми поджимает губы:

— Я попросила талант к живописи. Теперь я никогда больше не смогу чувствовать вкус сладостей. Я их и раньше не особенно любила, но ей об этом не сказала.

— А ты, Фейт? — Мэрион указывает на Фейт, сидящую по правую руку от нее. Фейт держит в пальцах сэндвич с огурцом, но сидит совершенно неподвижно, странно глядя на Мэрион. Между ними чувствуется какое-то необъяснимое напряжение.

— При всем уважении, не вижу, чем рассказ об этом вам поможет, — говорит Фейт себе под нос.

Все напрягаются. Мы знаем, что каждая из нас — соперница. Только Фейт кажется достаточно честной, или смелой, или жестокой, чтобы озвучить правду.

— Вы все — просто препятствия на пути к моему счастью, — продолжает она. — Чем быстрее все это закончится, тем лучше.

Фейт отодвигает стул от стола и выходит из комнаты, громко топая.

Олив шмыгает носом, у нее внезапно наворачиваются слезы:

— Я надеялась, что мы все подружимся.

— Мы и подружимся, — успокаивает ее Мэрион, но Эмми и Грир неуютно ерзают на стульях.

Все поворачиваются ко мне, ожидая ответа.

— Прошу прощения, что разочарую вас. — В том, чтобы лгать им, нет никакой выгоды. — Я не смогла придумать ничего, чего бы мне хотелось настолько сильно, чтобы идти ради этого на сделку, поэтому я ее не заключала.

— Ты… не заключила сделку? — переспрашивает Грир.

— Неа.

Прежде чем кто-либо успевает задать мне еще вопросы, в дверях появляется виконтесса Болингброк, подбоченившись.

— Встать, девочки, встать! Вы должны поторопиться!

Мы бросаем тарелки и бежим вверх по лестнице в свои спальни. У изножья моей кровати я нахожу черный кожаный сундук с моими инициалами «IEB», выдавленными золотом, и он переполнен одеждой. Там целая радуга платьев: наряды из шелка такой тонкой выделки, что он почти светится, изящные хлопковые платья для визитов и даже бархатный сюртук для верховой езды. Под ними — слой новых панталон, сорочек с кружевной отделкой и перчатки из лайковой кожи и атласа.

Я искоса поглядываю на Фейт. Девушки могут предстать перед королевой и принять участие в Параде пактов только в том случае, если их собственные матери уже делали это, или если их спонсирует старшая женщина, обычно родственница.

Вчера вечером мама с восторгом пересказывала мне все сплетни, которые узнала на садовом приеме. Фейт выросла в Брайтоне, а ее предполагаемая крестная, леди Каррингтон, спонсировала ее дебют. Мама в мельчайших деталях описывала, что Фейт до недавнего времени была балериной в Королевском балете — едва ли подходящее занятие для девушки из высшего общества. Ходят слухи, что Фейт — незаконнорожденная дочь лорда Каррингтона. Его мать, леди Каррингтон, — не крестная, а бабушка Фейт. Но это далеко не единственный слух о Фейт Фэрчайлд.

Тишина между нами неловкая.

— Ты выросла в деревне, верно? — спрашиваю я ее.

Фейт одаривает меня ядовитым взглядом.

— Ты серьезно настолько глупа, чтобы думать, что мы подружимся?

Я совершенно не знаю, как на это ответить.

— Не стоишь у меня на пути, и я оставлю тебя в покое. Встанешь — пожалеешь.

Я отдаю честь:

— Поняла, босс.

Она снова бросает на меня злобный взгляд.

На самом деле, я даже чувствую облегчение от того, что делю комнату с той, кому не нужно притворяться, что мы все станем закадычными подругами в конце этого пути.

Вскоре прибывает целая стая горничных, чтобы подготовить нас к балу. Нас завивают щипцами, натирают ароматными маслами и красят губы румянами, словно мы собираемся на битву.

Блестящие черные кареты с королевской печатью подъезжают после восьми вечера, и мы рассаживаемся — по двое в каждой, наши юбки слишком пышные, чтобы поместиться в большем количестве.

Моя горничная, должно быть, завязала у меня на талии не меньше шести нижних юбок, и я знаю, что к полуночи у меня все будет болеть от этой тяжести.

Фейт смотрит в окно, подперев подбородок рукой, пока особняки Челси проносятся мимо размытым пятном. На ней платье цвета васильков, точь-в-точь под оттенок ее глаз, с подходящими серьгами и колье из топазов — все из королевской сокровищницы.

Мое нежно-розовое платье с открытыми плечами — настоящее кондитерское творение со сложными складками и цветочной вышивкой по подолу.

На моих ключицах покоится тяжелое бриллиантовое колье из личной коллекции королевы, принесенное в нашу комнату фрейлиной, которая попросила считать его знаком добрых пожеланий королевы претенденткам на руку принца Брама в начале их сезона. Моя корона Майской королевы поблескивала у кровати, и моя горничная жестом предложила приколоть ее к моим локонам. «Нет, нет», — настояла я; сама мысль о том, чтобы привлечь к себе еще больше внимания после вчерашней помпы, вызывала у меня тошноту.

Наша карета замедляет ход по мере приближения к поместью Твомбли, которое освещено десятками факелов, сияющих в ночи.

На открытой площадке второго этажа играет оркестр, и к тому времени, как мы входим, танцы в этом дворце уже в самом разгаре.

У дверей каждой из нас вручают танцевальные карточки — изящные маленькие брошюры с крошечным карандашиком, прикрепленным на ленточке.

Словно мать-утка, виконтесса Болингброк собирает нас в стайку, одну за другой выхватывая танцевальные карточки из наших рук.

— Помните, леди, вы здесь не для того, чтобы заводить ухажеров. Вы не примете ни одного приглашения на танец, вы всегда должны быть в компании других леди и ни при каких обстоятельствах не должны исчезать из моего поля зрения. Любое поведение, кроме безупречного, может привести к тому, что вас исключат из числа претенденток на руку принца.

Мы все понимающе киваем, но Олив уже вертит головой, осматривая вечеринку, а Эмми каким-то образом раздобыла себе бокал шампанского. Боюсь, виконтессе придется нелегко.

— Принц будет здесь сегодня вечером, — говорит она. — Это ваша первая возможность произвести реальное впечатление на Его Высочество. Советую вам не тратить ее впустую.

В толпе воцаряется тишина, когда мы шестеро входим, и все вытягивают шеи, чтобы рассмотреть нас. Наши имена и лица сегодня утром пестрели в каждой газете Лондона. От герцогов и герцогинь в этом зале до мальчишек-черпальщиков грязи на Темзе — объявление королевы Мор о том, что в этом сезоне ее сын выберет невесту, стало главной темой для разговоров. Моя победа в качестве Майской королевы была отмечена особо. Шепот преследует меня, пока мы проходим через зал. «Вон идет Айви Бентон. Кто бы мог подумать, что у нее хватит духу? Он все равно ее никогда не выберет».

Я замечаю маму, окруженную смеющимися женщинами в углу зала; у нее на лице самая широкая улыбка, которую я видела за последние месяцы.

Люстра отражается в маленькой тиаре, покоящейся в ее локонах. Камни — обычная стекляшка. Мы продали настоящие десять лет назад.

Похоже, мой статус одной из претенденток на руку принца обеспечил маме немедленное возвращение в ее старый круг общения. Знакомая ярость от того, что нас всех можно отбросить, а потом принять обратно, словно ничего и не было, поднимается во мне, но я отмахиваюсь от нее. Это всего лишь игра, и чем скорее я это приму, тем легче пройдут следующие несколько месяцев.

В этот момент звучит труба, оркестр смолкает, и бальный зал замирает.

Принц Брам входит в зал, в сопровождении принца Эммета; оба почти на голову выше всех в толпе. На них одинаковые черные сюртуки, украшенные небесно-голубыми перевязями и знаками восьмиконечной звезды — орденом королевской семьи. Их высокие белые шейные платки безупречны, туфли идеально начищены. Эммет и Брам, конечно, не родные братья, но они похожи. Волосы принца Эммета на несколько оттенков темнее, скулы выше, губы полнее. Их выражения лиц тоже разные: губы Брама изогнуты в широкой, дружелюбной улыбке, а у Эммета — в скучающей гримасе. Вместе они составляют идеальную пару: Брам — солнце, Эммет — луна.

Внимание каждой девушки в зале приковано к ним. Это годами было предметом наших тайных обсуждений, когда матери не слышали: «Ты девушка Брама или девушка Эммета?» Брам, солнечный, добрый и надежный, обычно привлекает тех, кто обладает схожими качествами. А вот Эммет, с его искусанными губами и печальными глазами, царит в фантазиях тех, кто любит риск. Раньше я считала эти разговоры глупыми, но сейчас, под властью их мощного присутствия, начинаю понимать, в чем дело.

Принц Эммет задерживается на краю толпы, пока Брам уверенно шагает в центр опустевшего танцпола.

— Я хотел бы поблагодарить наших любезных хозяев, графа и графиню Твомбли, за столь щедрую организацию сегодняшнего праздника. — Он указывает на них, и те смиренно кланяются.

— И я хотел бы воспользоваться этой возможностью, чтобы поблагодарить шестерых прекрасных, талантливых девушек, с которыми мне выпадет честь познакомиться в этом сезоне.

Он жестом приглашает нас присоединиться к нему в центре зала.

Мэрион делает реверанс, и это кажется самым верным решением, поэтому остальные повторяют за ней. Внезапно весь зал начинает хлопать, а принц Брам улыбается и произносит:

— Я с нетерпением жду времени, которое мы проведем вместе, и того момента, когда одна из вас станет моей женой.

Каждый человек в этом бальном зале смотрит на нас — кто с жалостью, кто с завистью, кто с осуждением, словно на то, кто из нас возьмет главный приз, уже принимают ставки. Наверняка в каком-нибудь захудалом джентльменском клубе тотализатор уже открыт. Интересно, каковы мои шансы? Вчерашнее соревнование вытянуло из меня столько сил, что я не успела подумать о том, каково это — оказаться здесь. Но сейчас, при полном параде, выставленная на всеобщее обозрение, я чувствую, что совершенно не готова к такой глубине.

Музыка возобновляется, и Брам протягивает руку Мэрион для танца. Она ближе всех к нему, так что это могло быть просто проявлением вежливости, но все равно неприятно колет в груди. Я вижу, как лицо Олив искажается от отчаяния, а Грир выглядит растерянной. Лишь лица Эмми и Фейт остаются такими же непроницаемыми, как всегда.

Начинается кадриль, и вскоре бальный зал превращается в кружащуюся смесь шелка и шифона.

Моя мать исчезла, чтобы сплетничать где-то с подругами, а отец ушел курить сигары с мужчинами. Я чувствую гордость от того, что подарила им это признание. Но в зале так душно от обилия людей, и мне невыносимо смотреть, как Грир пытается успокоить Олив, которая уже вовсю рыдает. Я замечаю, как Грир слегка разворачивает их так, чтобы заплаканное лицо Олив оказалось в поле зрения принца Брама.

Я осматриваю зал, ища других девушек, тех, кто вчера не попал в шестерку лучших, но их нигде нет. Интересно, их не пригласили или разочарование оказалось слишком тяжелым, чтобы выставлять его напоказ?

Фиона Девон и Алтея Джонс пробираются ко мне. Раньше я назвала бы нас подругами, пока они демонстративно игнорировали меня месяцами. Ни одна из них не была представлена как претендентка на руку Брама, так что им предстоит обычный сезон охоты за мужьями.

— Привет, дорогая, — прощебетала Алтея. — О чем ты договорилась? — Она переходит прямо к делу, без притворства и извинений.

— Сначала ты, — улыбаюсь я максимально сладко. В конце концов, в этом и есть суть сегодняшнего бала — распространить новости о сделках каждой девушки. Мне всегда казалось несправедливым, что юноши могут заключать сделки когда захотят, хотя многие из них сделают это в этом сезоне: хитроумные деловые договоренности, которые обеспечат им наследство, укрепят поместья или приумножат их и без того внушительное богатство.

Алтея, как и многие девушки в этом зале, очевидно, торговалась, чтобы стать красивее. Она хлопает теперь уже густыми ресницами:

— О, просто небольшая коррекция, — она жестом указывает на свою безупречную кожу. — Зато мои руки и ноги теперь будут холодными вечно, но на самом деле это не так уж плохо. Эти огромные дома все равно всегда такие продуваемые.

Она толкает локтем в бок Фиону, более тихую из них двоих.

— У Фионы вообще уморительно. Расскажи ей, Фи.

Фиона застенчиво смеется:

— Ее Величество улучшила мой певческий голос, но теперь меня всегда будет рвать при виде лягушек.

— Думаю, за четыреста лет у нее заканчиваются идеи, — добавляет Фиона. — А как насчет тебя?

— Я не заключала сделку.

— Не заключала? — в замешательстве переспрашивает Фиона.

— Простите… прошу меня извинить.

Я разворачиваюсь и направляюсь вдоль стены, гадая, смогу ли я улизнуть в сад на минуту тишины, чтобы привести себя в чувство. Всю свою жизнь, когда я чувствовала растерянность, я думала: «Что бы сделала Лидия?» Или, если это не помогало, «Что бы сделала Грир?». Но Лидия сейчас пряталась бы, а Грир стоит в углу с Эмми, смеясь над пирамидой из бокалов с шампанским, так что я осталась совершенно без путеводной звезды.

Я иду к открытым дверям на веранду, когда виконтесса Болингброк вырастает передо мной, словно банши.

— И куда это мы направляемся? — требует она ответа.

— В уборную, — отвечаю я и меняю направление.

Там будет не так приятно, как на свежем воздухе в саду, но как способ побыть одной — лучше, чем ничего.

Она кивает и смотрит на часы, приколотые к поясу:

— У тебя пять минут. Его Высочество ожидает, что сегодня станцует со всеми своими девушками.

Звуки бального зала в ковровом коридоре приглушены. Я благодарна за эту тишину — за возможность хоть на миг вздохнуть.

Я почти дошла до конца коридора, когда из одной из комнат высовывается рука, обвивает меня за талию и с силой втягивает внутрь.

Я падаю на кого-то, путаясь в тяжелых юбках. Тот, кто меня держит, достаточно силен, чтобы удержать нас обоих от падения.

Дверь с грохотом захлопывается, и я в ужасе разворачиваюсь, сжимая кулаки, чтобы встретить своего нападавшего.

Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться. Спальня, в которую меня затащили, освещена лишь крошечной мерцающей свечой.

— Ваше Высочество? — выдыхаю я.