Глава восьмая

Я представляла этот момент месяцами. Я записывала то, о чем планировала просить, снова и снова, скармливала бумагу огню, пока не убедилась, что не совершу ошибки.

— Ваше Величество. — Мой голос звучит высоко и сладко, именно так, как я репетировала. Я сутулюсь, стараясь казаться как можно меньше. Такой незначительной, «никакой» — абсолютно никем. — Я хочу аннулировать сделку, которую вы заключили с моей сестрой, леди Лидией Бентон, в субботу, первого мая тысяча восемьсот сорок шестого года. Все, что вы дали ей, пусть будет возвращено, а все, что она отдала вам, пусть будет возвращено ей — целиком и без изменений.

Я делаю вдох, закончив речь, чувствуя облегчение от того, что все сказала правильно.

Королева поджимает губы, наблюдая за мной прищуренными глазами.

— Ты закончила?

— Да, мэм. — Я почтительно склоняю голову, отчаянно стремясь произвести на нее впечатление.

Королева смеется так, что звук эхом отражается от стен тронного зала.

— Ты не можешь аннулировать чужую сделку.

— Ваше Величество, я не желаю ничего, кроме как расторгнуть сделку моей горячо любимой сестры. Видите ли, она не помнит, что отдала взамен, и я хочу положить конец ее страданиям. Я уверена, вы понимаете.

Она вглядывается в меня с помоста.

— Ты можешь желать чего угодно, но тебя ждет разочарование.

— По крайней мере, скажете ли вы мне, в чем состояла ее сделка? Можете оказать мне такую любезность?

— Сделки совершаются конфиденциально.

— Сделки всегда нельзя расторгнуть? — спрашиваю я, возможно, слишком дерзко.

Тронный зал погружается в полумрак, когда снаружи солнце скрывается за облаком. Глаза королевы на мгновение скользят к витражному окну, а затем возвращаются ко мне.

— Есть много того, что ты никогда не поймешь в магии.

— Не могу представить, что вы хотели бы видеть такую преданную и прилежную подданную, как Лидия, в таких мучениях.

Пожалуй, с этим я переборщила. Мне нужно быть милой, быть хорошей — это единственный способ заставить все это сработать.

Королева приподнимает бровь.

— Твоя сестра заключила сделку по собственной воле, будучи в здравом уме.

У меня остался только один вопрос, тот, что мучил меня, как февральский ветер в ту ночь, и она — единственная, кто может на него ответить.

— Она была там? В Ином мире?

Королева тяжело вздыхает.

— Нет. Эта дверь заперта уже четыреста лет.

Что-то похожее на печаль вспыхивает в ее темных глазах.

В тронном зале сквозняк, но не поэтому мое сердце леденеет. Фейри не умеют лгать. Это было то, что я больше всего любила в сказках в детстве, но теперь я ненавижу это качество. Ненавижу, потому что знаю: она говорит правду, а я не хочу ее принимать. Если Лидии не было в Ином мире, это значит, что полиция была права. Она действительно была просто очередной беглянкой, которой не было до меня дела — достаточно, чтобы оставить меня позади.

— А как насчет принца Брама? — спрашиваю я с некоторой долей отчаяния.

Она качает головой.

— Особый случай. Двери — странная вещь. Иногда они открываются только в одну сторону.

Это было даже больше информации, чем я ожидала от нее получить, но принять это было не легче.

Королева Мор смотрит на меня сверху вниз, прислонившись спиной к каменной спинке трона.

— Чего ты боишься больше всего, Айви Бентон?

Я задумываюсь на мгновение, а затем отвечаю честно:

— Подвести свою семью.

Королева откидывается назад и делает глубокий вдох.

— Я могла бы помочь тебе.

Но она не может. Не по-настоящему. Не тогда, когда я жажду мести, а именно она виновна в крахе Лидии.

— Ты могла бы получить больше земель для разоряющегося поместья твоего отца, выдающийся талант к бухгалтерскому учету, способность играть на фортепиано так прекрасно, что это успокоило бы нервы любого слушателя. Тебе нужно лишь заплатить правильную цену.

— Нет, благодарю.

Она снова смеется, и в этом смехе нет ни капли сочувствия.

— Я даю тебе последний шанс, Айви Бентон, взять что-то для самой себя.

Я хочу вернуть сестру. Я прикусываю язык, прежде чем эти слова срываются с губ.

Когда мы были маленькими и мы с Лидией сводили с ума маму и нашу гувернантку, вечно препираясь и ябедничая друг на друга, мама брала нас за лица и говорила: «Вы друг другу не няньки».

Но кто я, если не сестра? И что это значит, если не вот это самое?

— У меня нет других желаний, Ваше Величество. Искренне благодарю вас за ваше время.

Королева устало вздыхает, откидываясь на трон:

— Впустите следующую.

Мама болтает всю дорогу домой, без умолку обсуждая мой триумф и реакцию своих подруг, но ее слова сливаются в один неразборчивый гул, пока я смотрю в окно кареты.

Я тереблю край платка и осторожно приподнимаю его, чтобы увидеть, что разрез на ладони почти полностью затянулся. Внезапная волна тепла к принцу Браму заливает меня, но даже воспоминание о его безупречном лице и доброй улыбке не притупляет остроту моего мрачного настроения.

Только когда мы подъезжаем к дому, мама прерывает свой неистовый поток сознания и серьезно смотрит на меня.

— Знаешь, — говорит она, стараясь сохранить равновесие, когда карета с содроганием останавливается, — из тебя вышла бы чудесная принцесса.

Я бы не вышла — по крайней мере, не в этой моей новой версии, полной гнева. Но я мягко улыбаюсь и отвечаю:

— Спасибо.

— Твое новое воспоминание пригодится в соревновании за его руку. Что она взяла взамен? — осторожно спрашивает она, словно боясь услышать ответ.

Я не вижу причин лгать ей:

— Я не заключала сделку.

— О, дорогая, — шепчет она, и мое сердце разрывается от ее разочарования.

Это проявление доброты с ее стороны — позволить мне взлететь по лестнице в свою комнату и провести остаток дня в одиночестве. Когда солнце садится, миссис Таттл приносит поднос с ужином, но даже у нее хватает ума не заговаривать со мной.

Вот Лидия — та, прежняя Лидия — была бы прекрасной принцессой. Популярная и красивая, она славилась своей быстрой улыбкой и еще более быстрым умом.

Давно за одиннадцать, когда я пробираюсь по коридору в ее комнату. Я не удивлена, что она не спит. Она вообще больше не соблюдает обычный распорядок дня. Она полусидит в постели с готическим романом в руках.

— Мама мне уже всё рассказала, — говорит она, когда я вхожу. — Ты заставишь меня делать тебе реверанс, когда победишь?

Я опускаюсь рядом с ней на кровать, как делала это в детстве, когда она позволяла мне спать с ней почти каждую ночь.

— Кто сказал, что я одержу победу?

— У тебя никогда не было достаточно веры в себя, — шепчет она.

— Тебе хватало ее на нас обеих. — Семье не нужно две звезды, а Лидия уже была нашей.

— Нет. — Она смотрит в потолок, и ни одна из нас не решается взглянуть на другую. — Ты помнишь всё неверно.

Может, дело в темноте, а может, в том, что завтра я перееду во дворец, но стена между нами сегодня кажется менее неприступной, будто мы впервые за много месяцев говорим честно.

Между нами повисает пауза. Она закрывает книгу и прикручивает фитиль газовой лампы у кровати.

Мы опасно близки к теме, которую не можем обсуждать. Второе из трех великих предательств Лидии.

У нас с Лидией была сделка с тех пор, как мне было семь, а ей девять.

Мы порезали большие пальцы острым садовым камнем и прижали их друг к другу, пока они не стали скользкими от крови. Она поклялась, что выйдет замуж за сына лорда Чапвика с нашей улицы, а я смогу жить с ними вечно. Он был милым мальчиком с веснушчатым лицом и очевидной слабостью к Лидии. Моя жизнь принадлежала бы мне, и я могла бы остаться с сестрой. Я не могла представить лучшего будущего.

Может, это и не был магический договор с бессмертной королевой, но для меня он казался таким же священным и нерушимым. Наша сделка была фундаментом наших отношений, константой.

Но потом, когда она заключила свой договор и ее первый сезон прошел, она не вышла замуж за сына лорда Чапвика. Все в городе считали их помолвку предрешенной, особенно сами Чапвики, но она отвергла его. Я до посинения умоляла ее объяснить почему, но Лидия не могла предложить ничего, кроме: «это ощущалось неправильно». Она притворялась, что не слышит, как я рыдаю по ночам за нашей общей стеной. Я не понимала. Не понимаю до сих пор.

Сын лорда Чапвика в итоге женился на Фионе Эдгар. Что же до самой Лидии, то за два сезона в свете она почти не пыталась найти мужа, постоянно стояла у края бального зала, лгая всем о том, что у нее болит лодыжка.

«Мы найдем тебе кого-то лучше, Лидия», — говорила я, но она лишь кивала с тем самым странным, отрешенным выражением лица. Это было предательство, которое я не знала, как ей простить.

А потом она исчезла.

Я моргаю, возвращаясь в реальность комнаты.

— Ты правда не помнишь, что случилось? — Это последний раз, когда я ее об этом спрашиваю.

Ее дыхание сбивается.

— Клянусь. Это ужасно — знать, что со мной могло произойти что угодно. Из-за этого кажется, что мое тело мне больше не принадлежит или что-то в этом роде. Я не могу этого объяснить.

— Я и не прошу тебя.

— Не думаю, что я бы сама выбрала причинить тебе такое, но мне жаль, если я это сделала. Мне жаль, что это вообще произошло. Я должна была тебя защитить.

Это первое извинение, которое я получила, но теперь, когда слова были произнесены вслух, я поняла, что они мне никогда и не были нужны. Я всегда знала, что именно так Лидия и чувствовала. Мы слишком тесно связаны для этого.

— Всё в порядке, — говорю я, и с удивлением замечаю, что действительно так думаю. — Будем старыми девами вместе.

Лидия смеется, но в этом смехе нет настоящей радости.

Когда папа умрет, его титул перейдет к троюродному брату, которого мы даже не знаем, а кредиторы заберут все остальное. Я надеюсь, что продажа тиары Майской королевы поможет, когда я проиграю соревнование за принца Брама.

— Мама сказала мне, что ты не заключала сделку. Это было не очень умно, — замечает Лидия.

Я пожимаю плечами:

— Потому что у тебя это так хорошо получилось?

Она хмурится:

— Злюка.

Я не говорю ей, о чем просила королеву. Лидия только почувствует вину, а я не вижу смысла наказывать ее этим.

— Он не выберет меня. Я не видела в этом смысла.

Лидии, возможно, была уготована судьба с лордом Чапвиком, но мои скудные перспективы были таким же предрешенным, но куда менее привлекательным исходом. Неловкая вторая дочь обедневшего маркиза — даже в лучшие времена я не могла надеяться на что-то лучшее, чем вдовец на десятилетия старше меня или один из мелких аристократов с чем-то настолько сломленным внутри, что его отвергли все остальные: один из тех жестоких людей, лжецов, мошенников.

Это облегчение — спастись от такой участи, даже если я обрекла нас другим способом.

— Можно я открою тебе секрет? — спрашиваю я сестру.

— Конечно.

— Я выходила искать тебя, когда ты пропала. Убегала из дома посреди ночи и всё такое.

Она в ужасе садится на кровати:

— Айви! О чем ты только думала?

— Я думала, что почувствовала бы, если бы ты умерла. Отдай мне должное, я была права.

Я надеялась, что она рассмеется, но она снова выглядит печальной:

— И что случилось?

— Ты ни за что мне не поверишь.

Она протягивает мизинец. Мы скрепляем обещания «на мизинчиках» только тогда, когда мамы нет рядом, потому что она ненавидит, когда ее оставляют в стороне.

— Обещаю, что поверю, — говорит она.

— Я заблудилась, и принц Эммет сбил меня на своей дурацкой карете.

— Не может быть!

Я киваю:

— После этого он проявил милосердие и отвез меня домой, но все же.

Лидия хмурится:

— Наверняка он замышлял всякие непристойности, раз оказался там посреди ночи.

— Мне жаль любую девушку, достаточно глупую, чтобы купиться на его уловки.

— Как ты будешь его терпеть, когда Брам женится на тебе?

Я закатываю глаза:

— Я сделаю тебя своей фрейлиной, мы переедем к нему и будем вместе изводить его. Он ни дня не узнает покоя.

— Он ужасен, — фыркает она.

— Хуже некуда, — отвечаю я, чувствуя, как голос слегка дрожит. В доказательство я бегу через коридор в свою комнату и достаю его визитную карточку из тайника под матрасом. Не знаю, зачем я ее сохранила. Я вела себя глупо.

Лидия радостно ахает, когда я передаю ей карточку, и широко улыбается, когда я говорю, что она может сама ее сжечь.

Она бросает визитку в камин, смеясь, и мы обе смотрим, как бумага сворачивается и превращается в пепел.

— Постарайся не слишком сильно скучать по мне, когда я уеду, — говорю я, толкнув ее локтем в бок.

— Я всегда скучаю по тебе, — отвечает она, и в ее голосе звучит слишком много искренности. Это не то, что мы можем вынести, поэтому мы больше не говорим ни слова.