«… тёмно-синий ханьфу…»

* * *

Множество голосов вливались в уши. Лёгкая тупая боль по приходу в себя давала знать. Ан Ханьсюй открыл глаза.

— Мы работаем не покладая рук, — заверял мужской голос.

— Дети в порядке? — строгий, с налётом холода мужской второй голос.

— Каких-либо серьёзных повреждений нет, а с поверхностными мы быстро справимся.

Ан Ханьсюй повернул голову к говорящим. Высокая фигура точно проплыла к дверям. Низенький, полноватый мужчина метнулся к кровати, на которой лежали.

— Глава такой мрачный, — прошептала девушка совсем рядом.

— Конечно! — более звонкий женский голос в ответ прозвучал. — Дело обстояло не настолько серьёзно, как было преподнесено.

— Из-за этого?

— И к тому же не прошло гладко. Она снова выделилась.

Ан Ханьсюй ждал, когда скажут кто «она». Но похоже собеседница знала или не волновало кто это. Повернув голову, Ан Ханьсюй прикрыл глаза. Две девушки стояли к нему спиной, они «работали» над человеком на кровати.

— А поподробнее.

Послышался вздох.

— Не слышала гнев старейшины Лю? Такой переполох стоял. Никто из старейшин и учителей места себе не мог найти. Она хоть раз может сделать правильно, что ей говорят?

— Так суета из-за, — голос девушки понизился, Ан Ханьсюю пришлось напрячься, чтобы расслышать, — Хуа Линь? Она снова накосячила?

— Я тебе об этом и говорю, — цокнула постарше.

— Что она сделала?

— Пропала. Искали столько.

— Нашли?

— Если бы не нашли, главы в школе не было б. Что ты думаешь, он здесь так часто бывает?

— Дети, — совсем наивно.

— Есть и другие, чтобы за детьми приглядывать. Глава приходит проведать, — старшая замялась. — Её.

— Интересно, какое ждёт её наказание?

Послышалось хмыканье.

— Сама хоть подумала, что сказала?

Ан Ханьсюй вслушивался в тихий разговор и думал о том, была ли загадочная Хуа Линь, которая «она», той незнакомкой с его кровью? Или это два разных человека?

Старшая понизила голос до трудно разборчивого шепота.

— Кто посмеет наказать Хуа Линь? Думаешь найдутся выступившие против слова главы?

Ан Ханьсюй скрипнул зубами. Шум мешал чётко и без проблем слушать. Дети на кроватях без умолку лепетали не пойми что, лекари невпопад им отвечали. Это раздражало.

— Трогать её, себе дороже, — закончила старшая.

— Думаю, — после недолгой заминки начала вторая, — стоило с первого дня в строгости её держать. Сейчас бы такого отношения и поведения не было.

— В отличие от нас с тобой, она куда раньше появилась в школе…

Старшая резко замолкла.

— Тяжёлый случай? — обладатель мягкого голос послужил прекращению трëпу лекарей.

— Учитель Сун, — почти одновременно поприветствовали девушки.

— Как ребёнок?

— Это девочка, она без сознания, — сказала старшая.

— Он?

Ан Ханьсюй не знал, о нём говорили или о ком другом, но не шевельнулся, не сбился с дыхания.

— В порядке, только тоже без сознания.

— Надеемся будет хорошо.

— Обязательное, учитель Сун, они придут в себя.

Ничего больше не происходило, никто из троих не разговаривал. Ан Ханьсюй чувствовал, как нервная дрожь подбиралась к кончикам пальцев рук и ног. Словно трое смотрели в упор на него, выискивая признаки притворства.

— Учитель Сун такой добродушный, — вздохнула вторая.

— Среди всех учеников бывшего главу Лу учитель Сун единственный, кто с доброй и чистой натурой.

— А как же другие?

— А ты хоть всех видела?

— Конечно, — с обидой ответила вторая.

— Тогда какие они?

Ан Ханьсюй не горел желаем слушать о не единственном десятке учеников заносчивого старика заклинателя. Интересного в этом меньше, чем познавать дела у лежачего камня.

— Глава достаточно молчаливый, холодный к окружающим. Учитель Жэнь вспыльчивый. Учитель Сун рассудительный и внимательный. Учитель Цзинь за соблюдение правил, за чистоту их соблюдения. Учитель Цзя моментами легкомысленна и простодушна. Хуа Линь высокомерна и избалована. Учитель Син без должного уважения к себе.

— Учитель Син он…

— Младший ученик и по слухам сын бывшего главы Лу, — всё также прошептала старшая. — Никто не знает правда это или ложь.

— От куда кстати Хуа Линь?

— Да кто его знает. По далёким и нечётким упоминанием бывший глава Лу нашёл её, спас, привёл в школу и взял в ученицы.

Ан Ханьсюя посетили мысль: где и что с незнакомкой? Она хоть жива.

— Надо было им встретиться, — вздохнула вторая.

— Что случилось, по-другому не случится уже. Давай работать, а то учителя, да и старейшины позахаживали к нам. Скорее бы Хуа Линь ушла.

Разговор прекратился, шум остался. Ан Ханьсюй лежал с закрытыми глазами в глубоких размышлениях дальнейших действий и планов. Он не знал, что задумали Жрица, старик и Верховный Владыка. У них точно был план, о котором Ан Ханьсюй понятия не имел. От столь очевидного пренебрежения им, Ан Ханьсюй сжимал под одеялом кулаки и старался сохранять спокойствие. Это у него внешне получалось хорошо.

Задремал. Вот не старался, а дремота сморила. Шум на немного стих. И снова дремота. И так до позднего вечера, до горящих ярко свеч, чьë пламя не погасло бы при сильном порыве ветра и не причинило бы вреда при случайности. Духовные свечи — Ан Ханьсюй такие видел, в Сюэян они ими пользовались.

В комнате кроме спящих детей, которых Ан Ханьсюй узнавал, никого больше не было.

Чтобы подняться пришлось дожидаться ночи, а именно когда придёт женщина и потушит свечи, выждать минут десять.

Ан Ханьсюй поднялся. Ни единого намёка на травму, да и удар собственными силами нельзя назвать «серьёзным». Так легкий, не значимый удар.

В коридоре горели слабо свечи. Их света хватало, чтобы разглядеть дорогу.

Ан Ханьсюй перешагнул порог ногой и услышал голоса. Быстро шмыгнул обратно и закрыл дверь. Прислушался.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Перевелись лекари в Яое, — проворчали.

— Сказали жизнь в неопасности. Должна прийти в себя. Она приходила уже в себя.

— Пока Яое под Цзинь Янь, сомневаться можно всегда, — усмехнулись.

Двое прошли мимо. Ан Ханьсюй задержал дыхание.

— Эти лекари делают свою работу на половину, как можно спокойно, доверять им жизнь, Хуа Линь? Ещё этот старикашка со своими заскоками.

— Глава собирает, сходим и сразу вернёмся.

— Само собой.

Голоса звучали всё тише и тише.

Ан Ханьсюй проскользнул в коридор. Выбрав направление, из которого двое пришли, он направился на поиски. Дверей попадалось много. Ан Ханьсюй хмурился, пропускал их и шёл дальше. Не могли же спрятать так близко? В конце коридора оказалось не так много дверей.

Выбрав самую последнюю, Ан Ханьсюй заглянул. Ни единого звука не издал. Пусто. Даже не стал разглядывать. Вторая комната — пусто. Третья — пусто. Четвёртая —… Ан Ханьсюй перешагнул высокий порог.

Бледная, растрёпанная, со слабой колеблющейся еле заметной аурой.

На кровати под одеялом лежала незнакомка с кровью с Божественным ядом. Она мирной дышала, точно спасла обычным сном.

Ан Ханьсюй тихо подошёл. Его глаза блеснули синим светом, кончики пальцев закололо, и они нагрелись. Всего мгновение постоял, всматриваясь в лицо. Положив руку на живот, Ан Ханьсюй прикрыл глаза. Точно весёлый ручей приветствовал слабые, ощутимые волны. От руки разошлось колебание. Оно влилось в «волны».

Счёт времени стёрся.

Уходить не хотелось. Но мысль о возможном скором возвращение двух поторапливало вернуться в общую комнату.

Ан Ханьсюй уходил с нудящей, слабой тяжестью на сердце. Его тянуло закрепить связь и узнать, что случится, что будет дальше. Читать и видеть в живую две разные вещи.

Вернувшись в общую комнату, Ан Ханьсюй лёг на кровать, закрыл глаза и прислушался. Лёгкие шаги и шелест одежды удивил уже у дверей общей комнаты. Сон положил необъятные руки на голову и ласково поглаживал, унося в свои чертоги.

Шаги не принадлежали ни одному из двух ушедших.

Глава — посетила догадка Ан Ханьсюя.

Вполне себе вероятно, что это был глава.

Ан Ханьсюй продолжил вслушиваться в удаляющиеся шаги. Он вздрагивал, вырываясь из сна, и с каждым разом всё слабее сопротивляясь и короче прибывая в реальности.

Рассвет Ан Ханьсюй не застал.

* * *

Прийти следующей ночью не вышло. В комнате Хуа Линь собрались. Днём Ан Ханьсюй притворялся слабым, немощным и постоянно спящим. Он вслушивался в разговоры и ненавязчивые слова. Картина в голове складывалась.

Жрица со стариком постарались — поставили барьер на воспоминания тех, кто не имел ценности для Сюэян.

Ан Ханьсюй прекрасно мог вспомнить учения, правила, прожитые момент. На него не поставили. Радостная новость.

В эту ночь в комнате Хуа Линь никого не было. Тот, кто был, мужчина с лёгким поступью, быстро ушёл. До сих пор решали неудавшиеся дела по Сюэян.

Знакомая волна кольнула в подушечки пальцев. Ан Ханьсюй присел рядом с кроватью, прислонился лбом к руке Хуа Линь и растворился в убаюкивающем ощущение.

И снова уходить не хотелось. Отяжеляло и то, что это была последняя ночь. Не успел начать, а уже заканчивалось. Хуа Линь придёт в себя ближайшее время.

Стоял и не мог заставить себя и шагу сделать. Стиснул зубы. Взмахнул и рывком опустил балдахин. Белая ткань стеной закрыла спящую от Ан Ханьсюя.

Выдох. Нога шаркнула. Вторая. Ещё раз. И ещё раз. Ан Ханьсюй развернулся и быстро покинул комнату. Пока есть силы, правильно будет унести ноги.

После ночи жизнь завертелась по-новому.

Рано утром с каждым из детей лично обговорили о планах на будущее, спрашивали о родных, о возможно вернувшихся воспоминаниях, после всех собрали и отвели в живой или же спальный двор учеников. Множество домиков, разделённых прозрачно-голубой стеной. Девушки отдельно, парни отдельно. Связи с тем, что дети Сюэян не имели учителя в школе Сяофэн, об этом рассказала учитель Цзинь Янь, их разместили в пустых дальних домиках. Ан Ханьсюй узнал Цзинь Янь. Она была той, кого он слышал в лесу, она упоминала про поиски и главу, который мог не впустить обратно в школу.

Долго ждать движений со стороны школы не пришлось. Днём их отвели в зал Цинтянь, где собирались для важных моментов. От взглядов учеников в бело-зелёной форме становилось не по себе. Они собирались в кучки, глазели и перешёптывались.

Ан Ханьсюй держался отстранённо, старался не замечать любопытных взглядов. Рядом пристроилась Сяотин, прибывающая в дурном настроении. Гляди того, накинется на кого. Её меньше всех нравилась школа Сяофэн. А вариант провести в заклинательской школе больше времени не радовало.

Среди учителей и старейшин Ан Ханьсюй не видел незнакомку, даже среди учеников не заметил. Она должна была прийти в себя. Может отлёживалась в Яое или набиралась сил в своей комнате? За короткое время сложилось предположение, что незнакомка любимица главы или скорее всего его ученицей.

Ан Ханьсюй опустил взгляд на гладкий пол.

— Какие они заносчивые, — прошептала Сяотин.

Ан Ханьсюй посмотрел на старика, явно старейшина. Рядом с ним женщина старше многих, но не старика. Её выдавал усталый жизнью взгляд. Она лениво отмахивалась веером и прятала за ним вздохи или зевки.

Больше внимание привлёк статный, высокий, мужчина с серыми глазами. Он держался холодно, посматривал на вход и в сторону, в которой стоял высоченный, крепкий, хмурый мужчина с тёмными волосами. Ни разу они не пересеклись взглядами. Ан Ханьсюй предположил, что высокий мужчина мог быть главой. Но среди собравшихся точно сказать было немного затруднительно трудно. Главой мог быть и старик и даже дама с веером.

Интерес… Да, интересно, какое учение в заклинательской школе? Насколько оно чисто, в отличие от него? Оно сильное? Могло бросить вызов учениям Сюэян?

Высокий, сероглазый мужчина вышел вперёд и заговорил. И всё же он глава.

— Сколько пустых слов, — скривилась Сяотин, прикрыв лицо за обычным жестом промокнуть уголки глаз.

Смотреть на неё и уж тем более поддерживать разговор не хотелось. Ан Ханьсюй перевёл скучающий взгляд в сторону и на мгновение остолбенел. Первым уловил тëмно-синий ханьфу, который идеально сидел на фигуре, длинные чёрные волосы, светлое лицо без ярких болезненных намёков.

Незнакомка зевнула, подняла глаза к потолку и прикрыла глаза. Она стояла рядом с хмурым крепким мужчиной и почти одного с ей ростом и возраста светлым парнем.

Живая. Не под тусклым светом в глубокой ночью. Незнакомка — учитель… или вовсе старейшина. Ведь всех учеников выгнали, да и разве разрешили бы ученице стоять в одном ряду со старшими?

Ан Ханьсюй продолжал смотреть на незнакомку. Она Хуа Линь.

— Она учитель, — фыркнула Сяотин, заметив тоже Хуа Линь.

Ан Ханьсюй стрельнул на неё предостерегающий взгляд. Гнев и недовольство ей бы держать подальше.

— Мы надеемся, что вы нас не разочаруете, — важно и строго вставил высокомерный старик.

Ан Ханьсюй не обратил на него внимание. Лишь на толчок от Сяотин отвлёкся.

— Началось распределение на грязную работу, — еле слышно усмехнулась она.

Своё имя Ан Ханьсюй не услышал в первом десятке.

— Учитель Цзинь Янь — Ан Ханьсюй…

Ан Ханьсюй посмотрел на Хуа Линь. Она свела брови к переносице, посмотрела на называющую имена Цзинь Янь, на короткий миг в сторону и перевела взгляд на парня рядом.

Краем уха Ан Ханьсюй услышал:

— Цзя Минь — Сяотин…

Возмущенный вздох от Сяотин. Её лицо он видел, смотрел на другое. Хуа Линь заговорила с парнем, тот отвечал. На её лице пронеслось недовольство. Интересно, чем?

Ан Ханьсюя осенило. Прикрыв глаза и сосредоточившись на ощущениях, пытаясь отыскать нужное. Кровь с Божественным ядом должна связать двух людей и позволить одному, носителя Божественного яда, чувствовать второго, в чьё тело попала кровь носителя.

Вот вспыхнуло ярко недовольство. От неожиданности Ан Ханьсюй дёрнулся и тонкая, некрепкая связь, выскользнула из невидимой хватки. Поймать снова не дал голос Сяотин. Ан Ханьсюй сжал челюсть и с недобрыми искрами в глазах посмотрел на неё.

Сяотин вышла вперёд и указывала на Хуа Линь.

— Хочу к ней в ученики.

Чего она добивалась?

— Разве вы не говорили нам, что будете уважать наше желание?

Эти слова звучали в личном разговоре, но они относились к принятию решению: стать учеником школы Сяотин или учителя возложат на себя обязанность отыскать родных или в наихудшем пристроить в хороший приют.

Попытки новоиспечённой учителя Цзя Минь вразумить не увенчались успехом. Этого стоило ожидать. Сяотин привыкла добиваться всего, чего хотела. Даже могла выжидать долгое время.

Тучи сгущались. Глава с лютым морозом смотрел на Сяотин.

— Я не беру учеников.

В тот момент Ан Ханьсюя показалась он очутился в чистом поле, окружённом густым лесом, где ветер играючи разносил шум реки, щебет птиц и далёкое притягивающее тёплое мурлыканье узнаваемой песни.

— Всегда есть исключения, — ласковый по своей природе голос Сяотин пролитой отваре отрезал наваждение.

Ан Ханьсюй радовался каждой осаде от Хуа Линь. Сяотин злилась, показывая окружающим лишь напущенную детскую избалованность. Ошибку совершила, обратившись к главе.

Пропускал слова других и концентрировался на единственном человеке. Ему всё равно на разгорающийся рядом конфликт. Ан Ханьсюй видел только Хуа Линь. Рядом с ней закипал мужчина, он говорил или скорее возмущался.

— Я хочу к ней! — Сяотин ткнула в Хуа Линь и произнесла в горячке грязные слова в сторону школы.

Старик и женщина, старейшина, возмутились.

Хуа Линь заговорила, делая шаги:

— … Раз не понимаешь простых слов, скажу прямо и честно.

Ан Ханьсюй слышал только её, а ещё тихий обрывающийся стук.

— Я дала клятву перед своим учителем, что в жизни не возьму ни одного ученика.

— Не верю! — Сяотин до последнего цеплялась за свою прихоть.

— Право каждого.

Хуа Линь ещё что-то говорила, но Ан Ханьсюй слышал только, сводящий с ума, стук. Он вытеснял звуки, проникал до мозга.

Когда Хуа Линь развернулась и покинула зал Цинтянь, стук растворился, оставив после себя эхо и облегчение.

Стук… стук её сердца.

— Что бы смерть ей нелёгкой было, — выругалась Сяотин.

Ан Ханьсюй хмыкнул и качнул головой. Храбрилась, казалась спокойной, гордой, а у самой сердце выпрыгивало из груди.

— Глупо, — тихо усмехнулся Ан Ханьсюй.