Глава 33. Экстра. Ан Ханьсюй*. Часть 1.
Примечание: Ан —昂 — высоко стоять; восходить; Хань Сюй — 涵蓄 — 1) таить, скрывать (содержать) в себе; внутренний, сокровенный 2) обладать выдержкой и эрудицией; выдержанный и эрудированный * * * «… ни насыщенной синевы, ни яркого сапфира, ни глубокого моря». * * *
Везение — его не приобрести, как актёрское мастерство, с ним родиться нужно. Ан Ханьсюй считал себя по меньшей мере счастливчиком, а изредка и прямо себя называл любимцем богов. Родиться в голодный год, пережить его, расти крепким не болезненным ребёнком без каприз, в четыре года осознать, что нравился молодым и переступившим порог молодости госпожам, и суметь воспользоваться, надо понять ещё такое. Молодые, богатые и падкие на красивое, а тут малыш с очаровательной улыбкой. Его стеснение вызывало восторженные вздохи, полные глаза любви и нескромное невинное улюканье. Щедрые госпожи не скупались, дарили каждый раз разное, еды не жалели. На слова матери, что не нужно, богатые госпожи отмахивалась и говорили, что пусть малыш растёт здоровым и крепким.
Годы шли, Ан Ханьсюй взрослей, а людям не переставал нравится. Одна улыбка и женщина, продающая молоко, задаром незаметно от строгого супруга, отвернувшегося в этот момент, совала пару яиц, или добродушная старушка продавала утку за полцены.
В восемь Ан Ханьсюй пристроился в подмастерье к кузницу. Четыре улицы разделяли её от дома. Хмурый, крепкий, высоченный господин Чао сперва даже не посмотрел на мальчика, а когда тот громко и чётко сказал, что хочет работать у него, то наклонился и заглянул в глаза.
— И зачем мне ты?
Ответ нашёлся.
— Я всё умею, — улыбка озарила детское лицо.
— Глаза-то какие, — подметил господин Чао и выпрямился.
Ан Ханьсюй аж растерялся. Что с его глазами не так? Размер не такой или цвет? Да вроде всё как у всех, разрез как разрез, красный феникс, тёмный цвет, моментами просачивался синий, как у отца. Так говорила мать. Сам Ан Ханьсюй единожды подлавливал момент синевы глаз. Ожидаемого чуда не произошло, одно разочарование. Глаза лишь стали тёмно-синими, ни насыщенной синевы, ни яркого сапфира, ни глубокого моря. (Примечание: Глаза красного феникса — характеризуются длинным, тонким веком с вздернутым хвостиком, который находится выше угла глаза и простирается вверх к виску.)
Господин Чао принял Ан Ханьсюя к себе и ни разу больше не упоминал о глазах.
Из редких разговорах захаживающих к ним клиентов, Ан Ханьсюй узнал, что семьи так таковой у господина Чао не было. Жена умерла при родах, а живого ребёнка отец растил до его шести лет. О дальнейшей судьбе ребёнка никто не знал. Пропал в один из дней и всё. Не сразу ещё поняли, что ребёнка нет. Ан Ханьсюй прислушивался, но так и не понял, сын или дочь у господина Чао. Просто ребёнок.
Улыбки, чтобы растопить сердце господина Чао, не действовали. Жалостливые снизу взгляды тоже не венчались успехом. Каменное сердце господина Чао не дрогнуло ни разу.
В год девятилетия Ан Ханьсюя тяжело заболела мать, слегла с сильным душащим кашлем и высоким жаром. Выйти на работу не смогла. Денег от богатых господ, на которых работала мать, не поступило, что и само разумеющееся. В кузнице платили исправно, но и этих денег не хватало на лекарства и еду.
В тот день, бредя домой вечером, Ан Ханьсюй заметил толпу. Для такого времени слишком много людей. Решившись, Ан Ханьсюй подошёл, протиснулся, отодвинул ткани ханьфу двух не бедных госпожей и выглянул. Старик с длинной белой бородой на худощавом остром лице быстро-быстро шевелил губами и водил по кривой руке грязного паренька. На глазах толпы сросшаяся криво рука выпрямилась. Щепотки превратились в тишину, которую взорвали громкие слова. Кому-то нужно было голову вылечить от мучающих постоянных болей, кому-то помочь сына сделать, кому-то, находящегося при смерти, отца спасти. Ан Ханьсюя тогда вытолкали из толпы. Три дня прошло, он и позабыть успел об увиденном, пока этот старик не пришёл в кузницу заказать хорошее копьё. И надо было Ан Ханьсюю в этот момент менять воду, попал на глаза старику, а тот зацепился и смотрел, и смотрел, а потом скрипуче выдал:
— Я помочь могу.
— С чем? — удивился Ан Ханьсюй.
— Вылечить любой недуг.
— Спасибо, не надо, — буркнул Ан Ханьсюй, подхватывая ведро и убегая на задней двор.
— Я денег не возьму, — прилетело в спину.
Ан Ханьсюй со сомнением долго смотрел на старика. Только глупцы не брали плату за услугу и работу. Старик не выглядел глупым.
И правда не взял. Вылечил мать, оставил лекарства и просто ушёл, сказав лишь, что помощь верному сердцу оплачивается поступками. Ан Ханьсюй не понял смысл слов, но принял это за плату, которую ему нужно будет в будущем отдать.
Месяц прошёл, как на пороге дома вечером появился старик-лекарь. Он долго разговаривал с матерью за закрытыми дверьми, а когда вышел не мог скрыть своей радости. И снова ушёл молча. Мать день ходила в себе, на вопросы отмахивалась. Ни слова не прозвучало о приходе старика. Они продолжили жить привычно.
Страшное случилось в год десятилетия Ан Ханьсюя. Все ждали приход весны, утопая в последних суровых снежных вечерах, согреваясь от одной мысли о предстоящих тёплых днях.
Утро того дня окрасилось в кроваво-красный. Никто и понятно не успел с какой стороны пришла погибель.
Распахнув глаза, Ан Ханьсюй подскочил, рухнул на пол из-за спутавшего вокруг ног одеяла, и бросился к двери. Путь преградила мать, толкнула в комнату и приказала ждать. Пристально вгляделась в лицо сына и, поджав губы, закрыла за собой дверь.
Крики, звон, удары доносились со всех сторон. Ан Ханьсюй ждал. Он всё ждал и ждал, даже не зная что или кого. Просто ждал, как было велено.
Дверь раскрылась одновременно с пронзительным хлопком. Порог комнаты переступил старик-лекарь, за его спиной стояла фигура в бесформенном плаще с капюшоном на голове.
— Пошли, — в глазах старика плясало торжество.
Творящееся на улице ещё долго преследовало во снах Ан Ханьсюя. Люди падали точно подкошенные, их груди взрывались, разбрызгивая алыми каплями всё кругом. Подобные теням, люди в чёрных точно туманных одеяниях поднимали к небу руки и попускали их. С каждым таким движением падал человек.
Год в сыром, мрачном подземелье без единого лучика света. Боль и усталость. Ничего другого. Изматывающие тренировки, до беспамятства практика. Первый день непониманий, второй разрывающий от непролитых слёз и не выплеснутых эмоций, третий — покрыл душу налётом ненависти. Ан Ханьсюй люто ненавидел весь мир. Родная мать оставила, бросила. Она, конечно же, бежала из города, она желала выжить. Бросила умирать!
Собственных новых чувств и эмоций Ан Ханьсюй пугался. Уйти от них удавалось только погрузившись в тренировки и практику.
В начале их было много, даже слишком много. Дети всех возрастов. Ан Ханьсюй видел мальчика шести лет из своего города, вспомнил как видел день рождение его. Запомнил счастливых молодых родителей и смеющего сына на руках отца. Месяц не прошёл мальчик пропал. Ан Ханьсюй не сразу понял, что его не хватало.
Старшему было за семнадцать. Он исчез после седьмого месяца.
К концу первого года их осталось меньше половины. Ан Ханьсюй понял: исчезнувшие не выдерживали тягости жизни, не справились на тренировки и умерли. Все пропавшие испустили последние вздохи.
За время в подземелье Ан Ханьсюй усвоил множество негласных правил. Одно из них — если драки не избежать, либо бей первым, либо прогнись. Жестокость в детях могла поразить не находись Ан Ханьсюя с ними в столько времени. Ни о каких знакомствах, близких отношениях не шло и речи. Друзей не завести в озлобленном обществе.
Была одна глупая, так считал Ан Ханьсюй. Её светло-серые глаза напоминали ему небо, каштановые волосы стволы деревьев. Сяохуа была постарше Ан Ханьсюя, и пришла не в одном с ним потоке детей. Она приходила вместе с низенькой фигурой в плаще, смотрящей за тренировкой. И вместе они уходили. Сяохуа приходила с баоцзы, маньтоу или разными лепёшками. Она много не говорила. Ан Ханьсюй видел странное в ней. Из всех детей подошла к нему, и больше никому. Сяохуа назвало своё имя, рассказала о промозглом дожде и вручила ему рисовую лепёшку.
В дни, когда Сяохуа не приходила, Ан Ханьсюй ощущал острую нехватку в ней, в разговорах, в новостях мира за пределами подземелья.
Год подходил к концу. Явился старик-лекарь. Ан Ханьсюй подразумевал, что будет проверка, потому старик не удивил экзаменом. Только вот он и подумать не мог, что после их останется девять.
Второй год стал ломающим взгляд, разум, внутренний мир. Он вывернул наизнанку, на показ всему миру, потаённое, ужасное. Сон по ночам стал кошмаром, беспамятство — счастьем. Долгие ночи Ан Ханьсюй смотрел на свои руки. Ни мысли, одни крики, мольбы и тускло светящиеся иглы на уровни шеи.
После первого занятия их осталось восемь. Губительное заклинание… оно отняло не одну жизнь, поселила не детский испуг в детское тело. Иглы острые, они без проблем пронзали тело, отнимая жизнь. Все восемь детей видели это. Жизнь в обмен на собственную жизнь.
День за днём они учили заклинания и практиковали их.
Мрак проникал всё глубже. Некому было спасти от утопления.
Ан Ханьсюй часто вспоминал светлую Сяохуа и задавался вопросом: как? Как она смогла остаться такой чистой, пройдя через отнятие жизней, пытки, мучения? Он не мог смериться, но и умирать было страшно. Ан Ханьсюй ненавидел себя, проклинал старика и мать.
Сяохуа больше не приходила. Это снимало часть неподъёмного груза с души. Ан Ханьсюй не выдержал бы светлого, чистого взгляда. Сяохуа же не стала бы осуждать?..
Месяца пролетали друг за другом. Отнять жизнь не приносило больше трудно выносимых мук. Лишь отдалённым отголоском отдавалось в глубине.
По концу второго года ждал очередной экзамен. Его пережали все. Только пустота внутри помогла пройти его. Завладеть разумом человека — такое было задания Ан Ханьсюя. Он прошёл успешно. Но только для себя. После применения заклинания новичком выжить нереально. Новички в начале пути грубы и многое не могли контролировать.
После ждало распределение. Пятерых увели сразу.
— Поздравляю, — старик улыбнулся и сразу закашлялся.
Ан Ханьсюй смотрел на задыхающегося старика. В голове дымкой стелилось «умри».
— Вам предстоит пройти ещё длинный путь, — заговорил старик, прокашлявшись. — Но заверяю вас, теперь будет легче. Лучшие.
Старик смотрел на троих детей с гордостью.
— Теперь вас можно назвать братьями и сестрой. Что вы не радуетесь? — старик пригладил бороду. — Вы знаете имена друг друга?
— Нет, — ответила девочка.
— Тогда познакомитесь, потому что с этого момента вы семья.
Никто не спешил называть своё имя.
Старик недовольно посмотрел на них.
— Ладно. Сказали имена!
Колючий старческий взгляд вонзался в детские лицо с недетскими взглядами.
— Сяотин.
— Я Шэнь.
Только имя осталось от прежнего человека.
— Ан Ханьсюй.