Голод неумолимо крепчал. Второго января пайки снова урезал, а к пятому числу кожаные ремни казались уже не настолько неприкосновенными. Немцы так и мешали подвозить снабжение, море — штормило, и тот единственный корабль, который прорвался к Севастополю в ночь со второго на третье привез только самое важное — боеприпасы. Жидкая каша на воде, треть пайки хлеба, и всё. Бойцы отощали, двигались медленнее, на лицах появилась та серая голодная вялость, которую я знал и не любил — с ней человек тупеет, теряет осторожность, а на войне это смерть. Я смотрел на своих и понимал: так нельзя. Ещё неделя такого пайка — и взвод станет небоеспособен. Не от пуль — от пустого брюха.

За прошедшие с начала затишья дни я облазил львиную долю наших позиций с биноклем и снайперкой. Улов последней — скромный, потому что немцы больше так эпично не подставлялись, зато при помощи первого удалось заметить некоторые потенциально-интересные объекты. Вот эта полуразрушенная хата в ближнем немецком тылу например. Непростая — к ней регулярно приходят немцы с мешками, ящиками и коробками, выходя налегке. Приходят и другие — повара фашистские. Эти наоборот — к хате приходят налегке, а возвращаются обремененными. Склад жратвы — вот он, рукой подать, метрах в шестистах за передовой. Как будто неплохо накладывается его местоположение на план катакомб. Может и дырочку в подвале проковырять можно…

При мысли о сосисках, галетах и тушенке в животе грянули фанфары. Убрав бинокль от лица, я вздохнул. Большой риск, но голод — сильнее.

Группу я выбирал долго, выдерживая баланс между жадностью и грузоподъемностью. Я — без вариантов, потому что инициатива имеет инициатора. Хасанов — тоже без вариантов, почти незаменим. Гурьева берем — он тихий, но при этом здоровенный. В жопу не полезем, поэтому возьму с собой еще Кольку — пацану нужно взрослеть и учиться. И выделиться — в Вену-то лейтенантом входить, а до лейтенанта путь неблизкий. Последним взял крепыша из первого взвода — Зотова. Походку его увидел как-то ночью, когда до ветру пошел. Зотов стоял в карауле и ходил по участку не тревожа камешки, почти бесшумно.

— Тащить будем сколько унесём, — объяснил я группе перед выходом. — Желательно взять на всю роту. Тяжело, медленно, опасно. Но иначе через неделю воевать будет некому — все с голодухи лягут. Поняли?

— Поняли, командир, — за всех ответил Гурьев.

— Колька. Ты со мной первый раз на такое. Слушай меня беспрекословно. Скажу «замри» — замираешь. Скажу «ложись» — падаешь. Без вопросов, без раздумий. Понял?

— Понял, командир, — Колька был серьёзен и горд — впервые брали на настоящее дело. — Я же всегда команды выполняю! — добавил немного обиды.

Ну а дополнительно, на безопасном расстоянии, в катакомбах, я поставил десяток человек под командованием Дёмина — если получится сделать несколько ходок, лучше донести жратву до «мулов», чем переть на себе до самого конца.

Вышли в ночь, как водится. Через ту же щель в скале, тем же постом охраняемую. Спустились в катакомбы, зажгли фонари. Все как в прошлый раз — сырость, плесень, капель, плотная ватная тишина. Я шел по плану и не стеснялся добавлять на перекрестках свои, маленькие меловые метки. Гурьев шёл вторым. Хасанов за ним. Колька в середине, притихший, глазел по сторонам — подземный мир его поразил. Зотов замыкал, здоровенный, пригибался под низкими сводами.

Шли долго и отчасти наугад — по компасу, утыкаясь в стенки и отыскивая обходы. Галерея оказалась длинной, петляла. Раз уткнулись в обвал — пришлось искать обход. Нашли новый, на карте Прохорова, которую я срисовал, не отмеченный. Дорисовал себе, потом поделюсь с остальными.

— Командир, — шепнул Колька. — А если заблудимся?

— Худшее, что может делать боец, Коля, — обернулся я к нему. — Это задавать вопросы, ответ на который легко может найти сам.

Пацан смущенно заткнулся, мужики тихо посмеялись. Часа через полтора я увидел слабый проблеск света в конце галереи. Подняв руку, я остановил группу и аккуратно пошел посмотреть поближе. В каменный мешок через узкие щели в тяжелой двери в полуметре над полом пробивались тусклые лучики керосинки.

Дверь меня одновременно обрадовала и напрягла. Думал тихонько подкопаться попробуем, а если не получится — проломим смычку кайлом в примерно нужном месте и дальше будем решать по ситуации, вплоть до позорного бегства с мешками на плечах под огнем противника.

Севастополь. Веками крупный портовый город. Веками долбили шахты для добычи строительного материала, а потом, теми же веками, катакомбы в хвост и гриву пользовали контрабандисты. Вот тебе и дверь — удобно очень контрабанду таскать, прямо от порта до окраин под землей пронести можно.

Заметили ли немцы дверь? Очевидно! Знают ли немцы о том, что со стороны катакомб можно ждать угрозы? Очевидно и это.

Варианта два. Первый — за дверью нас встретит караул. Вариант второй — живой силы на каждый подвал не напасешься. Я бы в этом случае оборудовал какую-нибудь «сигналку». Датчики движения и камеры не существуют, значит «сигналка» чисто механическая.

Я вернулся к мужикам:

— Значит так. Там — дверь в подвал. По идее — наш, но могли промазать. В любом случае придется заглянуть. Это я беру на себя. Если услышите взрыв или стрельбу — значит я ошибся, а вам придется уходить. Приказ ясен?

Приказ был ясен, но совсем не понравился бойцам. Я вернулся к двери, глубоко вдохнул, достал из кобуры трофейный «люгер», взял наизготовку. Очень медленно зацепив снизу крайнюю доску двери, я легонько потянул. Дверь поддалась, жопа начала за себя переживать. Заглянул в щель — лампа на потолке, видно кучи мешков, штабеля ящиков и совсем не видно людей. Азарт требовал прямо сейчас открыть дверь и начать обчищать подвал, но жопа заставила присмотреться. Я прошелся взглядом вдоль двери и нашел.

Не струна, не леска — обычный тонкий шнурок, привязанный к дверному проему одним краем и уходящий за дверь другим. Вот она, «сигналка» — дешево, сердито и относительно надежно, потому что слово «растяжка» в лексиконе бойцов на этом этапе войны встречается редко. Ни у кого, кроме меня, рефлекса ее искать нету. Что ж, повезло мужикам со мной, а мне — с нежеланием сажать караул в каждый контролируемый немцами подвал.

Я медленно, смаргивая выступивший пот, открыл дверь еще немного — так, чтобы шнурок не натянулся. Просунул руку. Пошёл вдоль шнурка пальцами — до точки крепления. Аккуратно развязал узелок на вбитом в косяк гвоздике. Шнурок ослаб, я на всякий случай поискал другие — нету. Медленно открыл дверь. Все хорошо. «Колотушка» была тем же шнурком привязана к ножке стола перед дверью. Я не поленился ее отвязать — пригодится. Дальше быстрым шагом сходил за своими, и мы тихонько прокрались в подвал.

Сухой, каменный, забитый под завязку. Ящики с консервами, штабелями. Мешки — крупа, мука, я нащупал. Галеты в плоских коробках. Картонные пачки — концентраты. Жестянки. И даже ящик с плитками шоколада!

Никакой охраны. Никого. Пусто и тихо.

Я не верил своим глазам. Слишком легко. Я стоял в чужом подвале, в немецком тылу, среди гор еды, и ждал подвоха — что вот сейчас вспыхнет свет, заорут, ударит пулемёт. Не верилось, что бывает так просто. Но подвоха не было. Немцы понадеялись на растяжку и не выставили охрану — зачем, если любой, кто полезет снизу, подорвётся, а сверху свои? Логично. По-немецки экономно. И на этой экономии я их и поймал.

Почти чудо.

— Грузим, — шепнул я. — Быстро, тихо. Консервы, крупа, галеты в первую очередь — что сытнее и легче несётся. Зотов — на тебя основной груз. Каждый по два мешка. Шоколад тоже берём — раненым в санчасть отдадим.

Грузились молча и сноровисто, выстроившись цепочкой и споро оттаскивая ящики и мешки вглубь катакомб. Когда скопился большой запас, я отправил Равиля за подкреплением — этот точно не заблудится — а мы продолжили забивать коридор штольни ништяками. Один раз пришлось затихнуть, прицелившись в обычную, ведущую из подвала, дверь — над головой, в хате, кто-то прошелся, осыпая нас пылью с потолка. Чем-то громыхнул и ушел. Пронесло.

Минут за сорок мы вынесли из подвала почти все, что нашли. Гора почти перекрыла штольню, оставив узкий проход. Велев своим утаскивать добро подальше в ожидании тягловой силы, я вернулся в подвал. Больше мы сюда вернуться не сможем — ответственному фашисту прилетит от начальства, и подвал либо совсем замуруют, либо поставят в нем засаду. В любом случае акция разовая, и я не удивлюсь, если в дальнейшем немцы на всей линии местного фронта начнут складировать добро там, куда нет прохода из катакомб. Ну а раз так, я волен оставить фашистам подарок.

Даже два получилось. Первая растяжка на основе немецкой же гранаты — на двери нормального входа в подвал. Вторая — с внешней стороны выхода в катакомбы. Интересно было бы посмотреть, проверят ли немцы после срабатывания первой растяжки. Я бы проверил, но они — не я.

С подкреплением мы встретились в пещерке, куда успели оттащить добро. Мы с группой задолбались в край, пропотели, испачкались, но настроение и осознание скорого пира с лихвой это компенсировали.

— Охереть, — оценил улов Демин.

— Быстрее тащим! — поторопил народ я.

Потребовалось четыре ходки от пещеры до катакомб под нашими позициям. Когда мы уносили остатки, Зотов пыхтел под своими двумя мешками, как паровоз, а я шипел на него, чтобы пыхтел потише. Колька тащил мешок чуть не больше себя, но не жаловался. Хасанов и Гурьев несли, да ещё и страховали — один впереди, один сзади.

Дорога обратно с грузом заняла вдвое дольше. Я взмок, плечо резало лямкой. Но настроение было — отличное. Роту накормим на неделю, не меньше. А кому-то эта неделя — жизнь. Мы почти дошли до нашего выхода, когда сзади, далеко, под землёй прокатился глухой удар. Потом, через паузу, ещё один.

Эх, импульсивность.

К нашим вышли под утро, к той же щели, тем же паролем. Пост обалдел, увидев нас с мешками.

— Откуда столько⁈

— От верблюда, — ответил я очевидным. — Помогай лучше.

Добычу сдали старшине. Записывая в новую тетрадку улов, Бережной выглядел именинником и сразу вызвал поваров, велев готовить большой пир.

— Ну ты дал, Сидорин, — признавался Кузьма Лукич в большой и светлой старшинской любви ко мне. — Контуженный, блин.

— А че нам, коммунистам — пошли да обобществили, — скромно шаркнул я сапогом.

— Это ж… — Бережной перебирал консервы, мешки, не веря. — Это ж роте на пару недель, и это если полными котелками! Контуженный, ты ж нас всех спас, считай.

— Не я. Группа. И немцы — они ж, по сути, поделились. Не добровольно, правда.

Бережной хохотнул.

— Поделились. Ну спасибо им. И тебе спасибо, Сидорин. По-человечески.

— Да че там, Кузьма Лукич, — отмахнулся я. — Для себя же, считай, делал. Кстати… — я достал из кармана плитку шоколада. — Это вам, из уважения.

— Хо-хо! — оценил Бережной, взял подарок. — Дочке отправлю при случае.

Полевые кухни ожили, а следом ожили бойцы. Горячая каша с тушёнкой, галеты, концентраты — после недели на едва сдобренной крупой воде это был праздник. Ели, отъедались, повеселели, задвигались живее. Серая голодная вялость уходила с лиц.

— Командир, — сказал Гонтаренко, уплетая за обе щёки. — Ты б почаще к немцам в гости ходил. С таким приварком.

— Один раз сходил — и хватит, — ответил я. — Теперь они тот ход завалят, и больше так не выйдет. Это удача была, Гонтаренко. Один раз. Второй раз так гладко не бывает.

— А жаль.

— Ужасно жаль, — вздохнул я.