К концу декабря немцы выдохлись. Личный состав считал это почти чудом, а я знал, что двадцать шестого числа наши высадили десант под Керчью и Феодосией. Манштейн был вынужден снять с нашего направления часть войск и перебросить на восток, заткнуть новую дыру.

Давление на нас спало разом. Накаты сделались реже, слабее, а потом и вовсе сошли на нет. Немцы перешли к обороне — закрепились на отбитых рубежах, перестали лезть. Второй штурм Севастополя захлебнулся.

Я знал, что это ненадолго. Знал, что весной фашисты соберутся с силами, а летом навалятся так, что не устоять. Но молчал, как всегда — пусть люди радуются тому, что выстояли. И ведь выстояли — там, где иные бы давно сдались.

Тыла в осажденном Севастополе нет, поэтому на отдых нашу роту отвели во второй эшелон. Прилететь что-нибудь нехорошее может, но в нашей балке было вполне безопасно и отчасти даже уютно. Основа уюта — баня. Баня удивительная, подземная, оборудованная в штольне — принесли котлы, провели трубы. Пар и горячая вода — что еще нужно после месяца жизни в каменной щели, на морозе, в грязи и со вшами? Правильно — мыло нужно, а оно — там же, где и все блага на свете.

Немного пройдясь катакомбами, я добрался до «кабинета» Бережного — большой рукотворной пещеры, набитой ящиками, мешками и хб. Освещается керосинкой на потолке и окопной свечкой из консервы на столе Бережного.

Козырнув, я грубо нарушил устав:

— Разрешите обратиться, товарищ старшина?

Ради взвода я готов почти на все!

Иронично хмыкнув, Бережной откинулся на стуле:

— Обращайся, но Ниче не дам.

— Мыло нужно, Кузьма Лукич, — вздохнул я и без спроса сел напротив старшины. — Три недели без нормальной помывки — гимнастерку хоть ставь.

Старшина почесал подбородок.

— Все так моются и ниче.

— Плохо со снабжением — знаю. Но товарищ старшина, взвод-то образцовый — не потому, что другие хуже, а потому что другой на самое опасное направление не поставили бы.

— Как только снабжение наладится — выдам сразу ящик, — отмахнулся Бережной.

— Так то когда будет? — фыркнул старшина. — Нету у меня мыла.

— Не может такого на свете быть, чтобы чего-то у нашего старшины не оказалось, — нагло улыбнулся я.

— Кусок дам.

— На всех же, товарищ старшина. И одежду хоть немного постирать.

— Одежда после помывки выдается чистая, — напомнил Бережной. — Че стирать-то собрался?

— Да у Гонтаренко портянки фамильные, Кузьма Лукич, — «признался» я. — В них с самого августа ходит, вонища на весь фронт.

Старшина рассмеялся и посоветовал:

— Отрабатывай команду «газы»!

— Отработаем, товарищ старшина. Но сейчас бы хотя бы два куска.

— Ой, контуженный, — вздохнул Бережной и выдал два куска.

— Спасибо, товарищ старшина. Не забуду.

— Иди уже.

* * *

Мы спустились в штольню, разделись в каменном предбаннике, и я первый раз за месяц увидел своих бойцов без формы — белых, тощих, в шрамах и ссадинах.

— Вах, братцы! — орал Реваз, плеская на себя кипяток. — Вот это я понимаю — жизнь! У нас в Кахетии бани не такие, но пар — святое дело! Дед мой говорил: грязный человек — полчеловека!

— Мыло режь, не лей зря, — бурчал Гонтаренко, кромсая ножом брусок на ломтики. — Бережной по граммам выдал, ирод.

— Не Бережной, а Жмотный, — поддакнул Калюжный.

Пацан оттирал с себя месячный слой грязи, фыркая от удовольствия. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Владимир кряхтел на полке, поддавал пару.

Я сидел, отмокал, и впервые за долгое время ни о чём не думал — ни о штурмах, ни о неизбежности падения Севастополя и столь же неизбежной победе в войне, ни о винтовке, ни о том, что с каждым днем снабжение мельчает, и в какой-то момент попытка по катакомбам добраться до какого-нибудь немецкого склада жратвы покажется не авантюрой, а единственным рабочим решением. Просто сидел в горячем паре, жаром выгоняя из костей скопившийся там за недели холод.

— Командир, — сказал Колька, плюхаясь рядом. — А хорошо-то как.

— Хорошо, Колька.

— Я думал, на войне совсем не бывает хорошо. А вон — баня, и хорошо.

— Бывает, Колька. Война войной, а человеку и помыться надо, и поесть, и поспать. Без этого никакая война не выдержится. Запомни: умеешь воевать — умей и отдыхать. Кто всё время на взводе — тот быстро ломается.

— Запомню, командир.

Одев после бани чистое, я зажмурился от удовольствия — заново родился! Бойцы повеселели, задвигались живее. Мы сидели возле входа в штольню, курящие курили, остальные — радовались прохладе на разгоряченной коже.

— Давайте к нам, товарищ политрук! — помахал рукой Реваз направляющемуся к бане Мальцеву.

— О, третий взвод, — улыбнулся тот.

Подошел, пожал руки мне и командирам отделений, покивал бойцам и взялся за дело:

— Ну что, красноармейцы, заметили, что враг затих?

— Та это их Васько в щели снайперкой загнал, — пошутил Петро.

Посмеялись.

— Так че там с затишьем, Семен Игнатьевич? — спросил я.

— А то, — начал политрук, опускаясь на ящик. — Что выдохлись фашисты. Сегодня утром сводку получили — двадцать шестого декабря, на той стороне Крыма, наши провели успешную десантную операцию под Керчью и Феодосией. Манштейну пришлось перебросить резервы. Говорил же, товарищи, — политрук широко улыбнулся. — Не мы одни победу куем — вся наша огромная страна, в едином порыве…

Когда начинаются лозунги, мои мозги автоматически их фильтруют. Не мешаю — мне-то не нужны, но другим — очень даже: вон, глаза у бойцов натурально загораются. Дождавшись, пока лозунги иссякнут, Дёмин спросил:

— Так это нам, выходит, керченские помогли?

— Выходит, так. — Мальцев кивнул. — Вот вам, товарищи, война как она есть. Мы тут держимся — и тем самым притягиваем на себя немца, не даём ему собрать кулак. А наши под Керчью бьют — и оттягивают немца от нас. Всё связано. Нет на войне отдельного твоего окопа — есть один большой фронт, от Чёрного моря до Белого. И каждый на своём месте делает общее дело.

— Семён Игнатьевич, — спросил Реваз. — А скоро погоним их совсем? С Крыма-то?

Мальцев помолчал. Он не любил врать — я это знал.

— Не скоро, Реваз, — сказал он. — Не буду обманывать. Враг силён, и в Крыму он крепко сидит. Будет ещё тяжело — и тут, и под Керчью. Но погоним. Не в этом месяце, не в этом, может, году — но погоним. Потому что правда за нами, а на правде далеко едут. Главное — выстоять. Кто выстоит — тот и победит.

— Это да, — согласился Владимир. — Кто кого пересидит.

— Не пересидит — перестоит, — поправил Мальцев. — Сидеть мы не сидим. Мы стоим. На своём.

Мальцев ушёл, а мы ещё посидели у входа в штольню. Реваз запел. Красиво, тягуче, что-то свое, грузинское. Слов никто не понимал, но на настроение легло прекрасно, словно подведя черту под первым днем нормального отдыха.

Песня Реваза дотянулась до конца, повисла в холодном воздухе и растаяла. Кто-то попросил ещё. Реваз отмахнулся — мол, хорошего понемножку — но видно было, доволен.

— Спать, товарищи, — сказал я наконец. — Отдых отдыхом, а подъём по распорядку. Завтра матчасть в порядок, потом — обратно на позиции.

Бойцы потянулись в штольню, где было устроено что-то вроде казармы — нары в каменных нишах, тепло, сухо. Впервые за месяц — спать не в щели на ветру, а под крышей, пусть и каменной.

Я задержался у входа. Над Севастополем стояла ночь — тихая, впервые за долгое время без обстрелов. Где-то внизу било о камни море. Где-то на рейде стояли потрепанные корабли. Город спал — измученный, осаждённый, но живой.

В этот раз — выстояли.

* * *

Отдых отдыхом, а жратва заканчивалась. Пайки в очередной раз урезали, мы продолжали худеть, бойцы ходили мрачные, и командирам — мне в том числе — время от времени приходилось вмешиваться и давить в зародыше конфликты. До вываривания поясов и других кожаных изделий пока не дошло — как мы все научились шутить, это — НЗ на самый черный день.

По суше нас отрезали давно. По морю просочиться можно, но риск чудовищный — авиация и подлодки фашистские не дремлют. Словно этого мало, море еще и штормило. Медленно, верно и очень даже ощутимо глубина жопы вокруг нас увеличивалась.

— Это шо, на день? — возмущался Гонтаренко трети котелка жидкой каши без жира и обновленной хлебной пайке. — Это ж на один присест не хватит!

— А ты вон до немцев сходи, — посоветовал Владимир. — Мож поделятся сосисками.

— Сами жрут, а нам — не дают, суки! — заявил Колька.

— Сторожат, гады, — согласился Калюжный. — Помнишь, как нас на море кормили? — спросил Гонтаренко.

— От пуза кормили, мне форму менять пришлось — разжирел, — вспомнил тот. — А теперь — во! — задрал гимнастерку, показав впавший живот. — Усе соки потерял!

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Еда — ладно, как-нибудь продержаться можно, а вот проблема с патронами гораздо серьезнее. Бережной выдавал боепитание чуть не поштучно, под расписку, и каждый запрос сверх нормы превращался в торг и отписки. И не поторгуешься ведь — достану старшину, он психанет, выдаст мне сверх положенного, а потом где-нибудь фланг обрушится — туда-то патронов не хватило.

Все чаще мыслями пробираясь через катакомбы до немецких складов, я даже не сразу понял, о чем мне говорит Колька:

— Командир, Новый год скоро.

— Че? — похлопал я на него глазами.

— Новый год, — удивленно повторил он. — Тридцать первое послезавтра.

А ведь и правда!

— Точно. Сорок второй на носу.

Страшный, чудовищный, но — переломный.

— А отметим? — Колька смотрел с надеждой, как пацан, каким он, в общем, и был. — У нас дома всегда отмечали. Ёлка, мамка пироги пекла…

Я посмотрел на него. Семнадцать лет пацану. Война, осада — все это сейчас для него совсем не важно.

— Отметим, конечно, — пообещал я. — Война войной, а Новый год — это святое.

Готовиться начали всем взводом, и я был удивлен энтузиазму голодных, усталых, привыкших к смертям людей.

Ёлку добыл Реваз. Где он её взял на голой крымской скале — та еще тайна, а он на вопросы только отшучивался. Ладно, не прям ёлка — сосенка, но хвоя же! С ветками! Воткнули в ящик с камнями — стоит.

— Наряжать! — командовал Реваз, будто не сосёнку ставил, а виноградник закладывал. — У кого что есть красивое — давай сюда!

Красивого было негусто, но взвод проявил смекалочку. Гонтаренко нанизал на нитку стреляные гильзы — блестят, чем не игрушки? Хасанов из консервной жести нарезал и выгнул звёздочек — руки золотые, молча сидел и резал, пока не сделал целую горсть. Колька размотал бинт, нарезал на полоски — снег, вроде как, и мишура заодно. Где-то нашли кусок фольги, и Калюжный соорудил из него, проволоки и тряпицы что-то вроде звезды. Мы торжественно нанизали ее на верхушку, отошли, посмотрели.

Кривая, тощая, увешенная гильзами, бинтами и жестяными звездочками сосенка едва ли в метр высотой смотрелась специфически, но наполняла штольню запахом смолы, хвои и красиво блестела в свете окопных свечек.

— Красавица, — сказал Реваз, отступив и любуясь. — Вах! Дома как-то пальму нарядили, не так красиво было — веток мало.

Посмеялись — хорошо, почти по-праздничному. Мала ёлка, крива, украшена чем Красная армия послала, но работу свою делает — смотришь, и сразу легче на душе.

Утром тридцать первого декабря рота встала на уши — к нам приехали военкор и его фотограф. Военкор — постарше, явно битый — шрам на щеке, серые глаза. В великоватой шинели и с полевой сумкой, набитой блокнотами. Взгляд — профессиональный, на людей смотрит как на материал, а на реальность — как источник инфоповодов.

Фотограф — помоложе. Неразговорчивый, с громоздкой камерой в деревянном футляре и треногой. Важный — техника-то сложная и интересная, вокруг него сразу же образовалось кольцо из любопытных бойцов.

— Корреспондент Зорин, — представился старший. — Газета «Красная звезда». Готовим большой материал о Чапаевской дивизии и героической обороне Одессы и Севастополя. Товарищ капитан, какой взвод у вас считается образцовым?

— Третий, — сдал меня с потрохами Кравченко. — Рекомендую поговорить с товарищем лейтенантом, — кивнул на меня. — Он уже не на статью, а на целый роман подвигов наделать успел.

Посмотрев на меня, военкор подумал и спросил:

— Товарищ лейтенант, это вы — Сидорин?

На а че, раз готовил материал, не мог не услышать хотя бы о некоторых моих похождениях.

— Я, — отозвался я. — Но насчет подвигов товарищ капитан сильно преувеличил — так, пошумели немного. И не один я был, а с настоящими штатными разведчиками.

— Скромность украшает, — равнодушно заметил Зорин, доставая блокнот. — Но в это тяжелое для страны время жизненно важно освещать подвиги трудового народа.

— Можешь считать это приказом, — закрепил Кравченко.

— Слушаюсь, Павел Степанович, — козырнул я.

Фотограф куда-то убежал — полагаю, искать хорошие кадры — а мы с военкором разместились на ящиках около входа в штольню. Вокруг образовалось кольцо из тех, кто захотел послушать уже почти ротные легенды из первых ус.

Я рассказал, без прикрас и умалчиваний — так же, как рассказывал особисту. Зорин слушал, кивал и строчил — я видел, как мой доклад превращается в газетный материал. Мое сухое, казенное «подобрались ночью, сняли часовых, заложили заряд», военкор превращал в «отважные разведчики ползли под покровом ночи». Мое «командир погиб, я принял группу» — в «приняв командование над товарищами, молодой сержант повел их в неизвестность, во вражеские тылы». Газетчик лепил героику, как скульптор глину, а я просто давал фактуру.

— А правда, что вы из снайперской винтовки за один день двенадцать гитлеровцев положили? — после описания рейда спросил Зорин.

— Положил. Только это не геройство, товарищ корреспондент. Я сидел на высоте, в укрытии, а они внизу подставлялись, не зная, что по ним работают. Это не подвиг. Это как в тир сходить. Считай — расстрел мишеней.

— Ну зачем же так? — поморщился Зорин. — «Расстрел»… Читатель «расстрелу» рад не будет. Снайпер — это истребитель врагов. Пожалуй, не станем об этом писать, а то многовато подвигов для одного лейтенанта получится. Вы не против?

— Да я только «за», товарищ корреспондент, — пожал плечами я.

Дальше мы поговорили о делах насущных — Зорин записал нашу вылазку по душу корректировщика, немного воспоминаний о плотных штурмах и счел это достаточным для масштабирования героического флера на весь мой взвод.

— Нужно сделать фотокарточку, — заявил он.

— Это хорошо, бойцы рады будут, — кивнул я. — У нас там в штоленке, — кивнул за спину. — Сосна наряженная стоит, ёлкой работает. Но свет — скудный.

Зорин посмотрел на меня, прикинул:

— Со скудным светом мы работать умеем. А фронтовая сосна-ель в осажденном Севастополе — это великолепная деталь. «Даже в осаде, на передовой, идет жизнь, и бойцы встречают Новый год», — тихо, для себя, опробовал строчку будущей статьи. — Идемте! — поднялся на ноги.

— Взво-о-од, ко мне! — скомандовал я.

Наши были неподалеку, быстро собрались, и мы под завистливыми взглядами других взводов пошли в штольню.

— Лучше б пожрать привезли, чем карточки щёлкать, — буркнул Гонтаренко вполголоса. — Карточкой сыт не будешь.

— Ничё, — отозвался Владимир. — На карточке хоть в газете побудем. Жёнка увидит — порадуется, что живой.

— Это да, — смягчился Гонтаренко. — Жёнка — другое дело.

Собрались у ёлки. Началась толкотня.

— Я посередине! Я красивый! — заявил Реваз.

— Куда ты, усатый, лезешь, — оттирал его Дёмин. — Дай людям встать.

— Командир посередине должен, — рассудил Владимир. — Товарищ лейтенант, давайте в центр.

— Да я с краю постою, — отмахнулся я.

— Не положено с краю, — возразил Калюжный. — Ты командир. Командир завсегда в середине. У нас на флоте перед съёмкой знаешь как строили? По росту и по чину. Красиво выходило. А вы, пехтура, стадо стадом толчётесь.

— Так Гонтаренко флотский, а толкется больше всех! — справедливо парировал Колька.

— Товарищ мичман, отладьте построение, — делегировал я власть Петру.

Калюжный с серьёзным видом принялся расставлять. Меня — в центр, рядом командиров отделений, бойцов по краям, Кольку — вперёд, как самого молодого, на корточки. Колька оробел перед камерой, заёрзал.

— Не дёргайся, — шикнул на него Хасанов.

— Я не дёргаюсь. Я первый раз фотографируюсь.

— Первый раз? — удивился Реваз. — Совсем?

— Совсем. У нас в деревне фотографа не было.

— Тогда замри красиво, дорогой. На всю жизнь карточка.

Фотограф долго возился — ставил камеру на треногу, велел добавить окопных свечей, добыл где-то пяток керосинок — освещал сцену как мог. Что-то пробормотав про выдержку и «не могли наверху поставить чтоли?» он долго колдовал над техникой.

— Замерли! Не шевелиться! Снимаю!

Мы замерли. Весь третий взвод — у кривой сосёнки, увешанной гильзами и бинтами, в свете окопных свечек. Я в центре. Калюжный слева, Реваз справа, оба усатые, оба довольные. Дёмин с трубкой — буркнул, что трубку не вынет, так и снялся. Владимир — солидный такой, руки по швам, чтобы жена увидела, какой он красивый и стойкий воин. Хасанов — молча, прямо. Гонтаренко — причесался пятернёй за секунду до. Колька впереди, на корточках, замер, глаза в объектив, серьёзный до ужаса — первый раз в жизни.

Щёлкнуло.

— Готово. Хороший кадр.

— Когда карточку увидим? — спросил Колька.

— Не скоро, — сказал Зорин. — Проявить, отпечатать — тут с этим тяжело, сами понимаете. Пришлю, когда выйдет. Адрес полевой почты оставьте.

Я оставил. Хороший кадр. Живой.

Военкоры после этого куда-то ушли, а мы принялись устраивать новогодний стол. С учетом хренового снабжения он получился почти роскошным, и во многом это заслуга Реваза. Мы всем взводом поскребли по сусекам, я придавил жабу и выставил последнюю свою банку трофейных персиков, у кого-то в загашнике нашлась тушенка, у других — лук, сухари, немного чаю и сахара.

Реваз размочил сухари, растёр с тушёнкой и луком, получилось вроде паштета. Собрав крупы, мы сварили ее, чуть сдобрив жалкими остатками сала. Реваз откуда-то достал горсть сушеных фруктов — сказал, с самого дома берег.

— Из Телави кусочек лета, мужики, — объявил он. — Мать собирала. Для особого случая берег. А куда еще особеннее?

Просто съесть горсточку чернослива, кураги и жменю ягод — только бойцов дразнить. Решили сварить компот. Получился слабенький, но до умопомрачения пахнущий далеким, теплым грузинским летом. Усилили банкой с персиками — получилось слаще, и пусть каждому досталось совсем чуть-чуть теплых кусочков, этого хватило, чтобы прочувствовать праздник.

И какой Новый год без подарков? Хорошо, что мой запас трофеев и казенного имущества (честно сэкономленного!) позволил мне подарить всему взводу хоть что-то. Одинокая папироса или химический карандашик — тот еще подарок, но радости от них много. В ответ бойцы задарили меня так, что я реально растрогался — самодельный кисет из тряпицы, выстроганная из дерева ложка, фигурка из патронной гильзы, те же папиросы, а Хасанов обрадовал хорошими рукотворными ножнами — я с удовольствием вложил в них нож Гарика, сдав Бережному свои старые, потрепанные и порванные осколком.

Полночь отмеряли по часам. Непривычно как-то — мы даже тогда и там старались хотя бы в смартфоне нужную передачу запустить. Непривычно, но от этого только ценнее. Сухой закон во взводе железный, но сегодня — можно. Маленькая фляжка со спиртом давно дожидалась своего часа. Разлили — каждому совсем на донышке. Колькину порцию я влил в его компот под дружный гогот бойцов и протесты самого Кольки. Рано ему пить, но разве воевать — не рано?

— Ну, — поднял я кружку. — С наступающим, мужики. Дожили до сорок второго. Не все дожили — помянём, кто не дожил. Сашка. Гоча. Тарас. Кулик. Загоруйко, Серов, Скворцов — все, кто с нами шёл и не дошёл. Вечная им память.

Выпили молча, не чокаясь. Помолчали.

— А теперь, — я снова поднял. — За живых! За то, чтоб сорок второй пережить! Чтоб в сорок третьем за другим столом собраться, побогаче! И — за победу, мужики!

— За победу!

Чокнулись, выпили. И тут уже — загомонили, заулыбались, ожили.

— Реваз, командир-то тосты говорить не умеет, — подколол меня Калюжный. — Ну-ка покажи, как надо!

Грузин показывал минут десять, пока его не попросили закруглиться бойцы. Реваз неохотно закруглился, мы допили остатки и навалились на небогатую закуску. Минут за пять смели все. Никто не наелся, но настроения это не убавило — мы сидели, потягивали остатки компота, разговаривали и пели песни.

Под утро Калюжный вытащил меня покурить на поверхность. Над Севастополем стояла тихая новогодняя ночь.

Сорок второй год наступил.