Петренко вернулся из госпиталя позавчера утром, перед самым накатом. Пришёл с пополнением — взводу прислали четыре человека. Петренко среди них смотрелся ветераном: шинель обношенная, движения уверенные, рука — та, что с простреленным под Одессой бицепсом, — работала уже нормально, только морщился иногда, когда поднимал что-то тяжёлое.

— О, кто к нам пожаловал, — протянул Гонтаренко, увидев его. — Тарас Григорьич, собственной персоной. Отдохнул?

— Отдохнул, — буркнул Петренко, устраиваясь в каменной щели рядом со своими.

— Надолго к нам или так, проведать заскочил?

— Тьфу на тебя.

Посмеялись.

— Не, я серьёзно, — не отстал Гонтаренко. — Ты ж у нас по госпиталям — спец. В Одессе ногу прострелили — полежал. Потом руку — опять полежал. Силы-то накопил в больничке? А то мы тут пашем, а ты на простынках разлёживаешься, барин.

— Я те дам барина, — Петренко беззлобно показал кулак. — Меня под Одессой в бицепс навылет, между прочим. Два боевых ранения, а у тебя?

— Везучий ты, Тарас, — не смутился Гонтаренко. — Вечно так удачно цепляет — и не убило, и в тыл на покой. Ты вон, может, ногу высунь сегодня из-за камня, а? Глядишь, немец опять легонько подстрелит — снова на месяцок в чистую постельку. С кашей. С фельдшерицами.

Бойцы засмеялись. Петренко отмахнулся, но и сам ухмыльнулся.

— Дурак ты, Гонтаренко. Я воевать вернулся, а не ногами светить.

— Ну гляди, гляди. Я б на твоём месте поберёгся. Тебе ж везёт — грех не пользоваться.

— Отстань от человека, — вмешался Владимир, — Вернулся — и хорошо. Лишние руки нынче на вес золота. К пулемету нельзя тебе, — добавил для Петренко.

Тот пожал плечами — нет так нет.

* * *

Накат начался в восемь.

Двадцатое декабря было, наверное, самым тяжёлым днём второго штурма на нашем участке. Немцы бросили всё. Артиллерия молотила почти без пауз, авиация заходила волнами — «Юнкерсы» утюжили вторую линию, потом первую. И пехота — шли разреженными бесконечными волнами. Рвались к Северной бухте, а мы не пускали.

Я в этот день держался ближе к третьему отделению: сам поставил в участке перед ложбиной, куда немцы перли упорнее всего, и залег с ними сам. Калюжный с ППД — здесь же, как и пулемет Гонтаренко. Главная огневая мощь взвода, как бы грустно это не звучало.

— Подпускаем! — кричал я. — Ждем сигнал!

Цепь подошла. Сто пятьдесят. Сто двадцать.

— Огонь!

Загремело всё разом. Я смотрел и отмечал — отделение работает как часы, Петренко влился сразу, без раскачки — собирается отработать больничные. Уважаю.

Через час, когда перед нами осталось с полсотни мертвых фашистов, а мы потеряли бойца в четвертом отделении, немцы подтащили миномёты. Мины густо посыпались по нашим позициям. Каменные осколки со свистом летали по щелям, камень трещал и мешал в себя вжиматься. Немцы перли, и мы как могли работали между разрывами.

Одна мина легла близко к пулемётной ячейке. Гонтаренко с Колькой пригнулись, потрясли головами, и пулемет снова заработал — времени перевести дух не было.

Немцы перли, не считаясь с потерями. Волна за волной, через своих же убитых. К полудню стало ясно — первую линию не удержать. Их было слишком много, а нас на этом участке — горстка. Они подобрались на бросок гранаты, и в нас полетели «колотушки». Одна влетела в нашу щель — Хасанов выкинул её обратно за бруствер раньше, чем рвануло, а я чуть не поседел от этой картины. Рвануло снаружи. Следующие легли точнее — по всей линии пошли разрывы, у соседнего отделения кого-то задело.

Перед нами, по цепи, немцы начали орать:

— Los!!!

— Sturm!!!

— Vorwärts!!!

Потом в полный рост и пошли в штыки. Мы до последнего берегли гранаты, а теперь пришло время потратить все:

— Бросай! — скомандовал я.

Бросили навстречу всё, что было. Цепь проредило, но не остановило — передние уже прыгали в наши щели. Я успел срезать пяток из ППШ, а потом пришлось увернуться и ударить прикладом добежавшего. Выстрел вниз, ствол — вверх, сразу нажать — враги удачно скопились, и я срезал длинной сразу троих. Дальше результативно потратил остатки диска влево и вправо, не давая врагам помочь своим в щелях.

— Отходим!!! — перезаряжая ППШ, заорал я. — Отходим!!! — повторил для закрепления.

Калюжный рядом работал лопаткой — страшная штука в его руках, отточенная как бритва. Хасанов — ножом, коротко, без замаха. Я передернул затвор и выстрелил дважды, не дав немцу помешать Кольке с Гонтаренко уносить пулемет с патронами.

— На вторую линию! — не забывал повторять я.

Взвод начал пятиться к запасному рубежу — той самой второй линии щелей, что мы долбили на этот случай. Огрызались огнем, прятались за камнями, второе — прикрывающее — отделение отходило после нас и успешно тратило свои гранаты.

Петренко я потерял из виду на минуту — в общей каше. А когда увидел снова, было поздно. Он отходил, как все, спиной к камням, отбиваясь от наседавшего немца винтовкой. И почти отбился — сбил немца с ног прикладом. Но сзади, из-за камня, на него вышел второй — которого Петренко не видел. И всадил штык под лопатку.

Петренко выгнулся. Я был метрах в десяти, заорал, вскинул ППШ, немца отбросило, я добил второго и в пару прыжков оказался рядом. Петренко лежал на боку. Штык вошёл глубоко, под левую лопатку — немец бил от души, на всю длину. Кровь шла толчками. Петренко хрипел, пытался что-то сказать, рука скребла по камню.

— Тарас!

Он глянул на меня. Узнал. Губы дёрнулись — не то слово, не то просто судорога. И обмяк. Быстро — штык, видимо, достал до сердца или крупного сосуда. Не мучился долго.

Тракторист с Полтавщины. Две пули пережил, два госпиталя. Вернулся отрабатывать больничные. Не было времени. Я схватил тело Петренко за ремень, поволок — есть роскошь так сделать. Калюжный подхватил с другой стороны. Доволокли до второй линии, свалились в щель.

* * *

На второй линии мы закрепились. Она была выше, удобнее — немцам пришлось бы лезть к нам в гору, по почти открытому пространству. Они попытались, умылись кровью и откатились обратно на нашу бывшую первую линию. Ситуация стабилизировалась, и мы смогли похоронить наших на общем кладбище в ложбинке. В братскую могилу легли четверо — Петренко, Васильев, Лукин и Демидов. Горько. Всем горько — другие взводы тоже поредели.

Гонтаренко стоял над могилой и отводил взгляд.

— Шо ж ты, Тарас? — грустно спросил он. — Тебя ж пули не брали. Два раза цепляло — и оба мимо смерти. Везучий, говорю, был, — он сглотнул. — А штык — вон. Штык, значит, не отвело.

— Война, — буркнул Калюжный.

— Че теперь, — кивнул Владимир.

— Не повезло, — повторил не раз от меня слышанное Колька.

— Земля пухом, — подытожил я и бросил горсть земли и камней. — Отработал, Тарас. Отдыхай спокойно.

Подошел Калюжный с кисетом. Скрутили, закурили. За мужиков.

— Обидно за Тараса, — сказал он. — Не в бою толком, а в свалке. Штыком, как в гражданскую.

— В рукопашной все так. Не разбирает — тракторист ты или кто.

— Гонтаренко убивается.

— Отпустит, — я затянулся. — Сам же сказал верно: от пули везучий был, от штыка нет. Глупо, а правда.

— Глупо, — согласился Калюжный. — Вся война глупая. Только деваться некуда.

— Некуда.

Мы докурили, разошлись по своим делам, а под вечер над позициями пронеслась радостная весть — прибыло снабжение. Не ждали — сильно последнее время сбоит, но море пока под нашем контролем, и хорошо, что этим пользуются.

Помощники Бережного оставили нам пару ящиков, я расписался в тетрадке у старшины.

— А вот отдельно, по запросу твоему. Цени, — указал на плоский, относительно тонкий ящик.

— Неужели оно, Кузьма Лукич? — обрадовался и не поверил я.

— Оно самое, — ухмыльнулся старшина. — Тут вот распишись, Сидорин.

Не по уставу общаемся, зато по-человечески правильно. Я расписался.

— Смотри теперь, чтоб без дела не валялась — мы с Павлом Степановичем ее большой кровью добыли.

— Спасибо, Кузьма Лукич, — улыбнулся я. — И ротного потом при случае тоже поблагодарю.

Старшина ушел, а народ заметил поставку и начал стягиваться с оживленными лицами.

Первым делом — боеприпасы. Один новый диск к моему ППШ, парочка — к ППД, пачки патронов. На пару дней активных боев хватит. Немножко гранат — если на всех поделить, получится по одной на брата, но я поделю иначе, по эффективности.

— Живем! — заявил Гонтаренко, когда из ящика появилось три пачки трофейных патронов к ZB. — Я уж думал штык на пулемет вешать придется.

Разобрался со смесью в своей душе — по крайней мере внешне.

Дальше — еда.

— Плоды ленд-лиза, мужики! — показал я бойцам плоскую банку американской тушенки.

— От угнетенных пролетариев — свободным! — обрадовался Колька.

— Интересно, — заметил Владимир. — Политрук буквально на днях про ленд-лиз рассказывал, и вот уже тушенка приехала.

— Большая политика, особенно в войну, тишину любит, — заметил я. — О договоренностях народам рассказывают почти всегда уже тогда, когда договорились и первые караваны с грузом ушли. А наша-то попредставительнее будет, — показал мужикам банку нашу, высокую.

Помимо тушенки — ящик перловой каши в банках. Это — бонус и вприкуску, потому что центральное питание никто не отменял. Питание так себе, в мои времена кормили несоизмеримо сытнее, но и страна уже другая была.

Тут же распечатали перловку, зарядили котелки и сели у костерков разогревать. На обед сегодня давали пару сухарей, поэтому очень даже в тему.

— Хорошо пошла, — крякнул Владимир, выскребая котелок.

Мы были с ним согласны, а я смотрел на опломбированный «личный» ящик. Смотрел, не верил и предвкушал.

— Че там? — не удержался Калюжный.

— Там, Петро, большая радость и колоссальные возможности, — ухмыльнулся я. — Сейчас покушаем, и пойдем это все проверять.

Мы доели, я под взглядами бойцов вскрыл ящик и достал оттуда снайперскую «мосинку», с оптикой на кронштейне.

— Эх, — вздохнул Калюжный.

— Ниче, Петро, найдет и тебе прицел, — пообещал я.

Винтовку я ждал как праздника. Запрос через Кравченко подал еще перед курсами. Потом не постеснялся отправить еще парочку. Ротный присоединял к ним свои ходатайства: мол, боец отличный стрелок, разведчик, оптика в деле нужна. Бюрократия вертела бумагу месяца два — оптических винтовок мало, на вес золота, абы кому не дают. Но Кравченко дожал. И вот — дошло. Радостно.

* * *

Снайперка есть, патроны — в наличии, а значит нужно пользоваться. Сначала — пристрелка. Наша вторая линия стояла выше первой — той, что мы утром оставили и которую теперь заняли немцы. Перепад приличный, метров на сорок-пятьдесят вверх. С нашей высоты их бывшая — теперь немецкая — линия просматривалась как на ладони. Метров четыреста — самое то.

Немцы, заняв первую линию, вели себя пока беспечно — думали, видать, что мы после дня боёв зализываем раны и не до них. Ходили в полроста, перетаскивали что-то, оборудовали позиции под себя. Хорошие мишени.

Я устроился в щели, на бруствер положил скатку под цевьё, приладился. Прицел ПУ — простой, четырёхкратный, но после мушки это как прозреть. Чёткая картинка, чёткая марка. Мутновато, но более чем функционально.

— Бинокль возьми, Петь, — попросил я. — Будем пристреливать.

Калюжный с трофейным биноклем залег рядом.

Первый выстрел — по немцу, что стоял спиной к брустверу. Пристрелочный. Я взял чуть выше — расстояние немалое. Выдохнул, выбрал спуск. Винтовка ударила в плечо. Немец дёрнулся, но не упал — я видел в прицел, как щепки брызнули из бруствера рядом с ним. Чуть ниже и левее.

— Недолёт, — прокомментировал Петро, глядя в бинокль.

— Недолет и в сторону, — кивнул я. Подкрутив прицел, я прикинул. Первый немец спрятался, но правее, метрах в двадцати, стоит и курит другой.

Винтовка рявкнула, немец сложился пополам.

— В грудь, — заметил Калюжный.

— Можно работать, — откликнулся я, ища следующую цель.

Снова промах. Поправил, и больше промахов из-за неправильных настроек не было. Я спокойно, методично снимал подставляющихся немцев по всей линии, начав с офицера. Фрицам это было в новинку, но сложить два и два смогли — с криками и суетой начали прятаться и огрызаться выстрелами в нашу сторону.

Я бил не спеша. После месяцев окопов и редких вылазок это был почти отдых. Чистая, почти безопасная возможность выбить часть живой силы, которая в какой-то момент попрет на нас. Обойма. Пять патронов — четыре цели. Перезарядил. Вторая обойма — ещё четверо. Петро давал поправки, считал:

— Девятый… десятый. Залегли, Васько.

— Вижу, — согласился я.

Третья обойма пошла уже хуже — немцы совсем попрятались. Залегли за бруствером, перестали высовываться. Я снял ещё двоих, замешкавшихся, и всё. Цели кончились. Над их линией — пусто, только редкие каски мелькали, и те осторожно.

— Двенадцать, — подытожил Калюжный. — Хорошая винтовка.

— Хорошая.

Стало неинтересно. По пустому брустверу палить — патроны жечь. Я отполз от амбразуры, снял винтовку с упора.

— На сегодня хватит. Оптика пристреляна, бьёт точно. Завтра продолжим, если высунутся.

— Ниче так пристрелял, — заметил Калюжный. — Считай полвзвода обнулил вместе с командиром.

— Это все она, — я с улыбкой погладил приклад винтовки.

— Дай хоть подержаться, — попросил Петро.

Я дал. Калюжный бережно покрутил в руках, примерился глазом к прицелу и со вздохом вернул.

— Ниче, Петь, прицел неизбежен как победа, — утешил его я и пошел на всякий случай доложить об успехе ротному — пусть напишет, что винтовка за первый же день неплохо себя окупила.

— Скока? — охренел Кравченко.

— Одиннадцать рядовых и один офицер, Павел Степанович, — повторил я. — Спасибо за дар царский, теперь хоть заняться есть чем.

— Играйся, — ухмыльнулся ротный. — Свободен.

Вечером я, как и положено, записал в блокнот потери, расход боеприпасов и прочее. Винтовочку упомянул отдельно, разлиновав таблицу: день и количество убитых врагов. Планку первый же день поставил высокую, а значит нужно стараться не плошать и дальше.