На третий день второго штурма меня вызвали в штаб батальона. Я удивился и на всякий случай напрягся — когда к комбату вызывают, это редко кончается чем-то хорошим. Я шёл и думал о том, зачем я понадобился Леонтьеву. Взвод воюет, потерь по минимуму, стык держим. Хвалить вызывать не станут — не то время. Значит, хотят куда-то отправить.

Леонтьев был не один. У него в блиндаже сидел капитан из разведотдела дивизии — лично незнакомы, но фамилию знаю: Тимченко, и — я аж приостановился на входе — Прохоров. Давненько не виделись — в Севастополе как-то сразу не до того было. Ухмылка на роже — та же. Видеть меня вроде рад. Я — точно рад. А еще больше рад сидящему в темном углу на ящике Журавлеву.

— Сидорин, — поднял руку сидящий за столом Леонтьев. — Заходи. Знакомы, правильно? — кивнул на Журавлева и Прохорова.

— Так точно, товарищ комбат. Лучше знать невозможно.

— Вот и хорошо, — одобрил комбат. — Капитан, — повернулся к Тимченко. — Излагай.

— Наша задача — снизить точность работы вражеской артиллерии. В последние трое суток она повысилась, значит где-то есть корректировщик.

— С закрытых позиций по карте так не бьют, — добавил комбат.

— Где-то у них глаза, — продолжил Тимченко. — Корректировщик. По характеру попаданий — на нейтралке или на нашем переднем краю, в развалинах. Передает по радио.

— Засекли?

— Примерно. Есть высотка с разбитым хутором, на нейтралке, ближе к немцам. Развалины, подвалы, груда камня. Оттуда весь наш сектор виден. Мы думаем — он там. Но точно не знаем.

— Разрешите спросить, товарищ капитан, — козырнул я.

— Разрешаю.

— А че я-то?

Комбат хохотнул:

— А кто еще? Проявил себя диверсантом — давай, трудись теперь.

— Слушаюсь, товарищ комбат! — козырнул я.

— Прохоров с тобой пойдет — знает местность. Журавлев — снайперское прикрытие. Еще двоих выбери сам, — велел капитан.

— Так точно, товарищ капитан.

— Корректировщик — главное, но если вернетесь с языком и материальной частью, будет отлично.

— Так точно, товарищ капитан.

— Сегодня ночью. Погода облачная, в самый раз. Иди готовься.

— Так точно, товарищ капитан.

Мы с мужиками вышли из штаба, Прохоров закрутил самокрутку, Журавлев поделился:

— Как-то тоскливо после той прогулки нашей.

Я такое веселье, если честно, в гробу видал, но…

— Ох, тоскливо! Одна возня окопная. Хорошо, что погулять выпустили.

— Румынов кошмарить легко было, неинтересно, — заявил Прохоров. — Вот немчуру за вымя пощупать — это да!

* * *

Каждый боец Красной армии получает зарплату — для меня это стало неожиданностью. В мои-то времена понятно, а здесь — странно, мы же коммунисты и на государственном довольствии. Докупить чего-нибудь из снаряги невозможно — мой ППШ обошелся мне не в рубли, а в некоторое количество запросов и отписок. Я бы купил дров или тушенки, но это тоже выдается.

Сидя на перевернутом ведре, я смотрел на свою сберкнижку. На данный момент бесполезна, но посмотреть интересно. Вот обычные, «рядовые» выплаты — семнадцать рублей в месяц. Гроши как ни крути, на махорку разве что хватит. Вот выплата ефрейторская, уже интереснее — двадцать рублей, а сверху еще десять рублей — премия за вылазки и разведку. Автоматически не начисляется — нужен запрос, и Кравченко, получается, его подавал. Дальше — выплата сержантская: сто пятьдесят четыре рубля. Уже что-то. Ну а на днях я получил первую лейтенантскую зарплату командира взвода — шестьсот двадцать рублей. Да я так к сорок пятому году миллионером стану!

Сдав сберкнижку обратно в ротный архив, я прошелся по позициям и нашел Хасанова:

— Ночью до корректировщика со мной пойдешь?

— Пойду, командир, — не подвел он.

— Сбор в половину двенадцатого, вон там, — указал и велел. — Отоспись.

— Слушаюсь, — зевнув, он направился к землянке.

Калюжного взять не могу — взвод на нем остается. Колька дуется и с мечтой, может полезть в жопу чисто чтобы проявить себя. Нельзя. Владимир — все еще толстый. Гонтаренко — пулеметчик, а это, считай, суперпозиция, с которой никуда не денешься.

Подумав, я вспомнил, что у Демина во взводе есть бывалый охотник. Гурьев, кажется. Пойду познакомлюсь.

Гурьева звали Антоном. Сам он из Сибири, в деревни на берегу Ангары. Охота — традиционное семейное занятие, поэтому в свои двадцать пять русый мордатый и производящий не шибко-то охотничье впечатление Антон умеет многое.

— Надо проверить — сам понимаешь, — решил я.

— Понимаю, командир, — отозвался он низким басом. — Че делать?

Я с полчасика погонял Гурьева, заставляя ползать, красться и приставлять щепку — учения же, какой нож — к горлу вызвавшегося добровольцем красноармейца Филимонова. Отделение Демина с большим энтузиазмом смотрела и комментировала происходящие, а Гурьеву такое внимание нравилось.

— Годится, — вынес я вердикт.

Гурьев приосанился, мужики порадовались тому, что их товарищ прошел испытания.

— В половину двенадцатого сбор вон там, — указал я. — Отоспись.

— Отоспись, — дублировал команду Демин.

Гурьев под завистливыми взглядами бойцов ушел в землянку, а я пошел отсыпаться сам.

* * *

Положив на ящик с керосиновой лампой тетрадный лист с нарисованной на нем лабиринтоподобной картой, Прохоров предложил:

— Срисуйте себе.

— Катакомбы? — предположил я, забираясь в планшет.

Грех не срисовать.

— тут вся округа в каменоломнях, — кивнул он. — Веками нарыто. Лабиринт покруче Критского.

— А это какой? — спросил Гурьев.

— Это где минотавр, — объяснил Прохоров.

— А.

— Срисовывай, — велел я Гурьеву, выдав листочек и карандаш.

У Равиля своя бумага есть, а Журавлева — такая же карта, потому что разведчик. А еще у него есть «мосинка» с оптикой, отчего меня пробирает зависть — очень много с такой хорошего сделать можно. Журавлев, уверен, и делает, но я-то тоже хочу.

Срисовав и частично запомнив карту, я глянул на Гурьева — ужасные, неразборчивые каракули. Но может ему самому так понятнее?

Без пяти двенадцать, когда мы все проверили, обговорили и перепроверили еще раз, я заскучал:

— Ну че, пошли?

— Раньше начнем — раньше вернемся, — кивнул Прохоров. — Разрешите вести, товарищ лейтенант?

— Веди, Антон, — улыбнулся я.

— О, тезка! — обрадовался Гурьев.

Проигнорировав его, Прохоров выключил керосинку, и мы поднялись на ноги.

Вход в катакомбы был в нашем тылу — неприметная щель в скале, заваленная камнями, охранялась постом. Внутри — темнота, хоть глаз выколи. Зажгли два фонаря — трофейных, немецких, со шторками. Прохоров впереди, за ним я, потом Хасанов, Гурьев, замыкал Журавлёв.

Под землёй был другой мир. Тишина — плотная, ватная, с тихим стуком капели с потолка и наши шаги. Воздух сырой, холодный, пах камнем и плесенью. Своды то поднимались высоко, теряясь в темноте, то опускались так, что приходилось сгибаться в три погибели. Стены — в следах кирок, кольев и молотков. Местами попадались подпорки — рядом со сгнившими в труху стояли новые — довоенные.

— Тут до войны грибы выращивали, — тихо сказал Прохоров. — И вино держали. Теперь склады, госпиталь — не знал, что ли? — повернулся ко мне.

— Да я только с курсов и сразу под штурм, — развел я руками. — Не до катакомб было. Надо будет Петренко с моего взвода поспрошать — он из госпиталя завтра вернется.

— Знаю! — хохотнул Гурьев. — Легенда, мля — с больнички в больничку.

— Не выражайся при старших по званию, — одернул я.

— Виноват, товарищ лейтенант.

Больше Гурьеву предъявить нечего — идет правильно, выбирает куда ногу ставить. Я не забывал крутить головой и подмечать повороты и маленькие белые метки. Шли с полчаса. Раз пролезали через обвал — на животе, под нависшей плитой. Спина чувствовала тысячи тонн камня над собой, а я старался о них не думать. Выбравшись на простор, я вздохнул и вытер вспотевшее лицо платком.

— Пришли, — наконец остановился Прохоров и перешел на шепот. — Тихо теперь. Над нами — подвал хутора. Я бы корректировщика туда поставил.

Наверх вела старая, выбитая в стене штольни, каменная лестница. Потертые неровные ступени крошились, и шуршание камня вызывало желание поморщиться.

Пригнувшись, через маленькую узкую дверцу мы попали в подвал и затушили фонари. Постояли, привыкая к темноте. Низкое, каменное, заваленное обломками помещение. Сквозь пролом в потолке сочился слабый свет — не луны, луны не было, а ночного неба, чуть менее чёрного, чем тьма подвала. И — сверху, через пролом, слышались негромкие голоса.

По-немецки трындят. Два или три человека.

Я показал жестами: Прохоров и Хасанов — к пролому слева, я и Гурьев — справа, Журавлёв — найти позицию для выстрела, прикрывать. Журавлёв кивнул, бесшумно скользнул к узкой бойнице в стене подвала — старому вентиляционному отверстию, через которое можно было и смотреть, и стрелять. Я подобрался к пролому и осторожно выглянул.

Один сидел у стереотрубы — собственно, корректировщик. В каске, в шинели, спиной ко мне. Второй — у рации, с наушниками, что-то записывал. Третий — с автоматом, охранение, сидел у входа, привалившись к стене и что-то жевал.

Корректировщика было бы здорово взять живым. Связиста — тоже неплохо бы, но он второй по приоритету. Охранник… Плохо, очень плохо стоит — от пролома далеко. Я показал Журавлёву на охранника. Тот навёл. Я показал: Хасанов — на того, что у рации. Я и Гурьев — на офицера у стереотрубы, брать живым. Журавлёв — охранник.

Махнул рукой.

Хасанов поднялся через пролом бесшумно, как тень, и оказался за спиной радиста раньше, чем тот понял. Рука легла на горло, радист забился, начал вставать и упал на спину — Равиль вцепился в него руками и ногами и не отпустил. Мы с Гурьевым тем временем добежали до корректировщика. Тот начал поворачиваться, и в этот момент за спиной грохнул выстрел.

Я не обернулся, уверенный в Журавлеве и сбил корректировщика с ног. Придавил, зажал ладонью рот, Гурьев дополнительно заломал ему руку.

— Ремень! — поторопил я.

Время стремительно кончалось — метрах в двухстах в небо взлетела сигнальная ракета, и ветер донес тревожные крики на немецком.

Когда мы закончили связывать корректировщику руки, мужики успели обыскать немцев и точку.

Тут в стену хату впилась короткая, пущенная наугад, пулеметная очередь. Следом — еще одна, а сверху — винтовочные.

— Уходим! — пригнувшись, скомандовал я. — Гурьев, рацию! Антон, помоги Равилю с этим мешком, — указал на вырубленного связиста и рывком поднял на ноги корректировщика. — Шнеле! — толкнул в пролом.

— Трубу заберу! — мелькнул мимо Журавлев.

Профессионал, блин.

Сначала мы спихнули в подвал корректировщика. Следом спрыгнул я. Дальше на пол шлепнулся и застонал радист.

— Не проходит! — пожаловался Гурьев, пытаясь втащить рацию.

Раздался треск, на пол упали трухлявые щепки.

— Проходит! — заявил Прохоров и втолкнул Гурьева.

Тот упал, рация рухнула на грудь:

— Кх-х-х!

А если ребра?

— Живой?

— Живой, командир.

Пока он отвечал, Прохоров с трофейным автоматом на шее и Журавлев с трубой спрыгнули вниз. Прохоров тут же зажег фонарь, второй «включил» я и толкнул корректировщика к дверке:

— Шнеле!

В стену над проломом и пролом ударили пули — засвистели над нашими головами, выбивая из балок и досок щепки и пыль. Мы ускорились — я пинком отправил корректировщика вниз по лестнице, он неловко сбежал, я — следом. За мной из дверцы посыпались мужики. Я погнал «языка» дальше, группа ломанулась за мной, и, когда мы забежали за угол штольни, позади оглушительно рявкнуло. Граната.

— Не стоять!!! — заорал я своим. — Тох, вперед! — указал Прохорову.

Я помню, куда бежать, но лучше перестраховаться.

Группа сменила лидера, а за нашими спинами слышались крики на немецком. Путь, к счастью, извилистый, поэтому слепая стрельба в нашу сторону была бесполезна. Через пяток минут быстрого бега по штольне погоня отстала, и я скомандовал остановиться.

— Lasst uns gehen, — тяжело дыша, заявил связист.

— Че он? — спросил не меньше запыхавшийся я.

— Отпустить просит, — перевел Прохоров. — Der Kommandant verstehen, — сообщил пленным. — Командир, говорю, разберется, — перевел для нас.

— Sie haben den Krieg bereits verloren, — затараторил корректировщик. — Wenn Sie uns gehen lassen, werde ich Ihnen helfen, Sie in unsere Armee zu versetzen. Der Führer braucht gute Soldaten.

— А этот че? — спросил я Прохорова.

— Предательство предлагает, — перевел он.

Коротко, зато понятно.

— Заткни его, — попросил я.

Прохоров ударил немца в солнечное сплетение и многозначительно посмотрел на связиста. Первый — согнулся и кашлял, второй — молчал. Мы пошли дальше, по меловым меткам Прохорова, в темноте, с фонарями.

К нашим мы вышли через час, тем же ходом, к той же щели в скале, где нас ждал пост. Часовой окликнул, мы отозвались паролем.

Наверху была всё та же ночь, всё тот же ледяной ветер с моря. После затхлого подземелья свежий воздух кружил голову. Языка сдали сразу — Тимченко ждал на КП, не спал. Принял офицера, мешок с бумагами, стереотрубу, планшет радиста, самого радиста и его орудие труда.

— Охранника не смогли привести, товарищ капитан, — вздохнув, развел я руками.

Хохотнув, Тимченко кивнул:

— В следующий раз исправитесь. И дерна пару ведер заодно накопайте — следы посмотрим.

Посмеялись, и Тимченко с конвоем увел пленных с матчастью.

— Ну че, мужики, давайте трофеи делить, — предложил я.

Автомат придется отдать — патронов к нему мало, потому что только трофейные. Початая пачка галет — разделили по одной каждому чисто ради чувства товарищества. Папиросы поровну не получилось, и я отказался — я офицерским пайком питаюсь, отличается от обычного парой десятков граммов, но все-таки. Две гранаты я забрал себе, потому что мой взвод считается лучшим, и поэтому стоит на самом опасном направлении.

— Часы рано тебе, — подколол Журавлев Гурьева. — Поэтому авансом, — протянул простенькие часы в стальном корпусе.

— Спасибо, мужики, — поблагодарил новенький.

У меня ножа два, поэтому я не спорил, когда Равиль забрал один из трофейных, а Журавлев прибрал второй. На этом трофеи закончились, и мы разошлись.

Светало. Калюжный не спал — сидел, курил, ждал меня. Традиция.

— Васько! — махнул мне рукой.

— Доброе! — махнул я в ответ.

Подошел, пожали руки:

— Як? — спросил Петро.

— Хорошо сходили, добыли рацию, стереотрубу и фашистов к ним.

— Прицела нема? — расстроился Калюжный.

— Нема пока, — признал я. — На вот, — достал галету, сломал пополам.

Петро затушил окурок, убрал остатки в кисет. Пожевали.

— Найдем еще, — оптимистично заявил Калюжный.

— А че нам, война длинная, — согласился я.

За морем поднималось солнце — яркий, розово-желтый кусочек круга слепил глаза.

— Вздремну пойду, — решил я.

— Вздремни, Васко.