Восемнадцатое декабря началось в семь утра, когда по нам ударила тяжелая артиллерия. Не как вчера — немножко, для пристрелки и прикрытия штурма, а придавило серьезно, для подготовки полноценного штурма. Снаряды крупнокалиберных гаубиц шли с воем и рвались по всей линии. Скала вокруг брызгала каменной шрапнелью, осколки выли, дым стелился по камню.

Я лежал на дне своей щели, вжавшись в камень и машинально считая прилеты. Интенсивность говорит об очевидном — после подготовки пойдёт пехота, и пойдёт серьёзно.

— Калюжный! — крикнул я в грохоте.

— Тут! — отозвался он из соседней щели.

— После обстрела — полезут плотно! Передай по отделениям — всем в укрытия, головы не поднимать, ждать команды!

— Передаю!

По цепочке пошло — вправо к Дёмину, влево к Ревазу. Залегли, вжались. Обстрел длился двадцать минут — долго, муторно. Один снаряд лёг совсем близко к позиции третьего отделения — я слышал, как Дёмин что-то проорал своим, и потом — тишина. Правильная тишина, говорящая о том, что мужикам повезло.

Тут я услышал далекий, нарастающий, противный гул — вой моторов «Юнкерсов». Заходили как положено — с моря, со стороны солнца, и увидеть их получилось не сразу. Зенитки с кораблей и берега ожили, посылая в небо десятки пуль. Юнкерсы один за другим они входили в пике на нашу линию, и все три уронили по черной капле.

— Воздух!!! — заорал я.

Бомбы легли по второй линии, чуть позади нас. Земля — вернее, камень — содрогнулся. Взрывы такие, что заложило уши. Один «Юнкерс» прошёлся из пулемётов вдоль наших позиций — пули защёлкали по камню, я вжался так, что чувствовал каждый бугорок скалы лицом. Поднявшись, с удовлетворением понаблюдал, как подбитый зенитками самолет падает в море.

В Одессе такого не было. У румын авиации почти не водилось, а немцы туда залетали редко. Тут — полное воздушное превосходство врага. Уцелевшие самолеты ушли. В наступившей после них тишине — звон в ушах, дым, кашель. И — сразу же — крик с немецкой стороны. Команды. Свистки.

Пехота пошла.

— Взвод! К бою! — заорал я, вскакивая к амбразуре.

Из дыма, из балки, поднималась немецкая пехота. Плотно, густой, бегущей на полусогнутых, цепью. Серьезный накат. За первой цепью — вторая. Тройка — с ручными пулеметами.

Серьёзно пошли.

— Без команды не стрелять! — напомнил я. — Подпускаем! Пулемёты молчат до моего сигнала!

Двести метров. Сто пятьдесят.

В Одессе под моим командованием было восемь человек. Вместе спали, вместе кушали, и я даже в бою часто мог краем глаза видеть их работу. Теперь — двадцать шесть, растянутые на полтораста метров скалы, физически невозможно уследить за каждым. Только слышу — и доверяю командирам отделений.

Сто двадцать метров.

— Огонь!!!

Взвод ударил весь разом. Два пулемёта распороли первую цепь. Винтовки били залпами. Калюжный поливал из ППД.

Первая цепь дрогнула, поредела, но не залегла. Их гнали вперёд, и они шли. Перешагивали через упавших, шли дальше. Суки. Рабовладельцы херовы.

— Держать темп! — орал я. — Не давать подняться!

Минут через десять стало понятно, что враги давят неравномерно. Основной удар идёт по стыку — между моим и соседним взводом. С нашей стороны там стоит отделение Реваза. Туда враги валили гуще всего. Хотели вклиниться в шов, где смыкаются два подразделения — классика, самое слабое место любой обороны.

— Реваз, держишь⁈ — крикнул я влево.

— Держу, командир! Но их много! — ответил мне и скомандовал своим. — Гранатами их, гранатами! Гоча, не жалей!

Слева пошли взрывы — второе отделение работало гранатами по лощине, по которой пытались просочиться немцы. И получается — их тупо очень много. Реваз держал, но я видел — долго не удержит. Если они продавят стык — выйдут нам в тыл, и тогда всему взводу конец, и соседям тоже.

Все двадцать шесть моих бойцов заняты, и придется ослабить менее приоритетный для врага участок.

— Дёмин! — заорал я вправо. — У тебя на правом тихо?

— Тихо, командир! Они все на левый давят!

— Бери половину отделения! В обход, по верхней тропе, к лощине! Ударишь немцам во фланг, когда они на Реваза полезут! Понял?

Пауза на осознание и спокойное подтверждение:

— Понял. Сделаю.

Я слышал, как он отдает команды своим. Через полминуты пятеро из третьего отделения, во главе с Дёминым, ушли по верхней тропе — той, что вилась по скале выше наших позиций. Скрытно — немцам снизу их не видно, да и не до того им сейчас: страшно на пули идти, пусть эти пули и выпускают «унтерменши». Интересно, до скольких упырей уже дошло, что легкой победы и уютного поместья с рабами где-нибудь на Смоленщине у них не будет, а будет холодный кусок чужой земли и вместо Железного креста посмертно — сорная трава поверх могилы?

Я оглянулся на тыл. За нашей спиной, метрах в трёхстах, начинался обрыв к морю. А дальше, в море, стоят наши корабли. Почему молчат? Снаряды должны быть — я вчера видел, как они клали залпы по немецким тылам. Неужто пожалеют пяток снарядов для братьев-пехотинцев? Калибр тот еще — один залп, и все немецкие резервы перед нами как коровой слизнет.

Но как?

— Калюжный! — заорал я. — Ко мне! Бегом!

Калюжный пробрался ко мне по щели, пригибаясь.

— Чего?

— Ты флотский. Связь с кораблями есть? Корректировщик, рация, что-нибудь?

— У ротного должен быть связной с флотом! На КП роты!

— Беги на КП! Скажи — прошу огонь по лощине левее нашего стыка, квадрат я сейчас на бумаге дам! Координаты с карты!

Я выхватил планшет, глянул на карту — я её вызубрил за три недели, каждый бугор. Саму лощину кораблю накрывать неудобно, но это и не нужно — сейчас туда подойдет Демин, а нам надо ударить перед позицией, по скоплению следующих волн. Я нацарапал квадрат и ориентиры на клочке бумаги, сунул Калюжному.

— Бегом! Хоть мичмана своего отдай, но чтобы был залп!

— Та все будет, командир! — Калюжный рванул в тыл, петляя между камней.

Ну а нам надо держаться — правый фланг ослаб, нужно туда поглядывать — если немцы это поймут, придется маневрировать.

На левом фланге становилось горячо. Немцы подобрались к лощине вплотную, метров на тридцать. Часть уже выбралась на гребень. Реваз дрался — я слышал его, но теперь в его голосе не было ни «вах», ни «дорогой». Был холодный, резкий командный лай:

— Второе, назад на десять шагов! К валунам! Гоча, прикрывай! Сосо, пулемёт на новую позицию!

Он отводил отделение — не бежал, а пятился организованно, на второй, подготовленный рубеж, к валунам, которые давали лучшее укрытие. Грамотно. Не дал себя смять, перекатился на запасную позицию.

Но немцы-то лезут и не кончаются — кто тут вообще кого шапками закидывает?

— Держись, Реваз! — заорал я. — Сейчас прилетит!

— Долго ждать, командир!

И тут с правого фланга, сверху, ударил Дёмин. Пятеро его бойцов вышли по верхней тропе во фланг немцам, которые лезли на Реваза, — и открыли огонь сверху вниз, в упор. Немцы такого не ждали. Они были сосредоточены на лощине, на Ревазу, а тут сбоку и сверху плотная стена огня. Цепь смешалась. Несколько немцев упали сразу. Остальные заметались — не понимали, откуда бьют.

— Реваз! Дави сейчас! — заорал я.

Реваз понял мгновенно.

— Второе, вперёд! Гранатами!!! — и его отделение, только что пятившееся, рвануло обратно, забрасывая немцев гранатами.

Лощина наполнилась грохотом, дымом и впивающимся в плоть железом — секунд через пять после взрыва гранат все было кончено, и бойцам осталось только добить выживших. И прежде, чем в лощину успела хлынуть новая волна, пришел нарастающий треск — тяжелый, утробный, будто кто-то рвал небо пополам.

— Ложись! Все ложись!!! — заорал я.

Залп лёг куда я просил — крупным калибром, пять или шесть разрывов — гул в голове помешал сосчитать точно. Склон перед позицией заволокло дымом и каменной шрапнелью. Камень под землей мощно ударил в грудь, а тут ведь метров триста. Интересно, доводилось Льву Николаевичу испытывать такое же?

Калюжный добежал. Связной на КП передал. Корабль отработал.

Когда дым осел, немцев, считай, не было. Кто уцелел — бежал назад, не оглядываясь. Жаль — трофеи погибли.

— Дёмин, назад на позицию! — заорал я. — Реваз, не преследовать, держать рубеж!

Атака захлебнулась. Стык удержали, а к полудню всё стихло. Немцы откатились, зализывали раны. Я обходил взвод.

Калюжный вернулся с КП, тяжело дыша.

— Васько. Связной флотский молодец, быстро передал. Эсминец «Бойкий» бил, я успел спросить.

— Вот теперь вижу, что на флоте не только палубы с мундирами вылизывают, — хохотнул я. — Спасибо вам от пехтуры, товарищ мичман.

— Та лана, — отмахнувшись, протянул он.

Дёмин со своими вернулся по верхней тропе. Я подошёл.

— Дёмин. Спас стык. Если б ты вовремя сверху не ударил — Реваза смяли бы до того, как корабль прилетел.

— Работа, командир, — он раскурил трубку, которую каким-то чудом успел набить, может даже прямо во время прилетов. — Грамотно ты придумал. И обход, и корабль. С курсов так не умеют.

— Контузия.

— Контузия, — кивнул он, не споря, и чуть заметно усмехнулся в усы.

Первое отделение потерь не имело. Третье — тоже: Владимир с мужиками удержали свой участок без крови. А вот у Реваза…

У Реваза было тихо. Я подошёл. Бойцы сидели у валунов и молчали. Реваз стоял на коленях над кем-то, кто лежал на камнях. Я подошёл ближе.

Гогоберидзе — пулеметчик. Тот, кого вчера слегка зацепило осколками. Молодой, лет двадцати трёх, земляк Реваза — тоже из-под Телави. Лежал на спине. Грудь и живот сплошное месиво. Не дышит, глаза Реваз успел закрыть и теперь стоит рядом на коленях и держа руку Гогоберидзе в своей.

— Реваз, — сказал я тихо.

Он не сразу обернулся. Потом поднял на меня глаза.

— Гоча, — дрожащим от горя голосом поделился он. — Соседский сын, командир. Я его с пелёнок знаю. Когда Гочу призывали, она ко мне пришла, плакала. Реваз, говорила, ты старший, ты умный, у тебя виноградник — сбереги моего Гочу. Я обещал, с собой у всех просил оставитьт, — Реваз всматривался в мертвое лицо земляка. — Не будет у Гочи свадьбы. Может не надо было с собой брать?

Что тут скажешь?

— Умом-то понимаю, — сам продолжил Реваз. — Героически держали стык, — в голосе мелькнула ирония. — Если б не держали — умерли бы все. Но сердцем… Что я его матери напишу? Про стык? Ей стык не нужен — ей Гоча нужен.

Он встал — непривычно, тяжело, по-стариковски. Посмотрел на меня, и я узнал это чувство. Чувство, когда не смог уберечь.

— Война. Ничего не попишешь. Остается только похоронить по-человечески, — тихо сказал я. — С нашими положим.

— Положим, — глухо вторил Реваз.

Гочу мы отнесли в тыл, и Реваз сам выкопал могилку рядом с той, где лежал Сашка. Земля каменистая — копать долго, тяжело. Реваз копал сам, не давал никому. Бил киркой в известняк, как одержимый, молча. Мы стояли вокруг.

Когда Гочу опустили, Реваз сказал что-то по-грузински — короткое, горькое. Потом перешёл на русский:

— Спи, Гоча. Плохая земля, твердая, но тоже горы. Прости, что не уберег.

Мы закопали могилу, поставили камень. Колька стоял во втором ряду, возле Сашкиной могилы, положив руки на звезду с именами. Смотрел, как хоронят Гочу. Не плакал — он уже отплакал своё. Просто смотрел, понимал и взрослел.

Вечером я сидел у своей амбразуры, жевал галету и писал в блокноте — потери, расход боеприпасов, что доложить ротному. Подошёл Калюжный, сел рядом, протянул кисет. Я скрутил, прикурил. За Гочу.

— Тяжелее Одессы, — заметил Петро.

— Румыны это так, разминка была, — кивнул я. — Сколько ж их там, в Германии?

— Сегодня поменьше стало, — усмехнулся Калюжный. — Реваз-то совсем сник. Че там у него? Земляк?

— Соседов сын, — кивнул я. — Реваз его матери обещал.

— А, — Калюжный затянулся. — Это плохо. Это — надолго.

— Надолго.

— Сходим к нему потом. Посидим. Помянем. Ему это нужно. И нам — нужно.

— Нужно, — кивнул Петро.

Мы курили. С моря дул ледяной ветер. Где-то внизу, за скалами, корабли — те самые, что сегодня нас спасли залпом — стояли на рейде, тёмные силуэты в сумерках. Эсминец «Бойкий», который бил по лощине. Я мысленно сказал ему спасибо.

— Завтра опять полезут, — сказал Калюжный.

— Ох полезут, — вздохнул я. — И лезть будет как тараканы — только давить успевай.

— До каких пор, как думаешь?

Я не думал, я знал — до конца декабря. Потом наши высадят десант под Керчью, оттянут немцев, и второй штурм выдохнется. Севастополь устоит — в этот раз. Но только в этот.

— Скоро выдохнутся, — сказал я. — Недолго осталось этому штурму. Держаться надо.

— Откуда знаешь?

— Чувствую.

— Ты много чувствуешь, Васько, — кивнул Петро и попросил. — Ты чувствуй.

Он встал, куда-то ушел. Я остался доедать галету и дописывать важное. Потери за день: один убитый, Гогоберидзе, второе отделение. Погиб героически, удерживая критически важный стык. Попросить представить к награде. Трое легко раненых, в строю. Расход боеприпасов и гранат высокий. Стык удержан. Корабельный огонь — эффективен, запросить связь на постоянной основе.

Я закрыл блокнот. Завтра немцы пойдут снова. И послезавтра. И до конца декабря. А потом выдохнутся, и можно будет отдохнуть.