Немцы перли волнами с самого утра. Эта — шестая, и я был рад новым пачкам патронов, которые принесли после пятой. Я лежал у амбразуры, в каменной щели, которую мы три недели долбили в скале — нормальных окопов выкопать местность не позволяет. Земли нет — один голый известняк, который не берет лопата. Кирка и молотки — вот наши орудия труда. Мы выгрызали позиции в камне, а тот мстил нам за это россыпями осколков в моменты попадания снарядов и пуль.

Петро лежал у соседней амбразуры с биноклем:

— Идут, — заметил он. — Опять по центру.

Я посмотрел в свой: серая цепь поднималась из балки, метрах в трёхстах. Не густо — после шести откатов враги уже не пёрли толпой. Шли грамотно, перекатами, прикрывая друг друга. Учёные.

Под Одессой было жарко, но здесь стало гораздо горячее. Это уже не румыны, это — настоящие немцы. Ученые, промытые пропагандой до точки невозврата, дисциплинированные, на кураже после успешного начала войны. Румыны воевали, потому что приказали. Немцы воевали, потому что умели и хотели. Каждый их накат был выверен. Каждый отход — тоже. Но и мы совсем не те, кем были в начале войны.

Семнадцатое декабря сорок первого. Второй день большого штурма. Они давили на нас уже двое суток, без передышки, волнами. Хотели к Рождеству взять Севастополь — я знал, что не возьмут. В этот раз — не возьмут. Знал и молчал, как всегда.

— Взвод! — крикнул я. — Без команды не стрелять! Подпускаем!

По цепочке передали — влево, к Ревазу, вправо, к Дёмину. Взвод замер. Двадцать шесть человек в каменных щелях, три отделения, растянутые на полтораста метров скалы.

Мой взвод.

Курсы младших лейтенантов при дивизии я закончил с отличием и не узнав ничего нового — два месяца сжали в полтора, потому что командиров не хватает катастрофически. Учили наспех: тактика взвода, уставы, топография, матчасть. Я почти всё это знал и так — из той жизни. Сидел на занятиях, изображал прилежного контуженного, который «вспоминает по ходу». Сдал на отлично. Получил кубарь в петлицу — один, эмалевый, младший лейтенант.

А взвод я унаследовал у Кулика — третий. Родной.

Цепь подошла к двумстам метрам.

— Дёмин! — крикнул я вправо. — Твои по правому склону, по плану!

— Понял, — донесся привычно-спокойный ответ.

Дёмин — командир первого отделения. Зовут Степаном, сам из Тулы. С оружейного завода в войска добровольцем ушел. Не пускали, у станка-то кто-то тоже стоять должен, но «бронь от мобилизации» в случае Степана проиграла желанию воевать. Молчун, каких поискать — говорил мало, веско, будто обтачивая каждое слово на станке. Воевал на Финской, нюхал порох ещё когда я — то есть Васька-реципиент — в детдоме сидел. Будь я просто молодым летёхой, могли бы возникнуть проблемы с субординацией, но моя репутация, полагаю, позволит и ротой начать командовать без сопротивления с ее стороны.

— Реваз! Левый!

— Вах, командир, не учи дорогой, всё сделаю как надо! — донеслось слева, бодро, с акцентом.

Реваз Бараташвили. Командир второго отделения. Грузин из-под Телави, винодел, лет тридцати пяти, чёрный, усатый, громкий. «Вах, дорогой», «слушай, дорогой», байки про родню на полчаса, песни вечерами — весь набор. Поговорил с бойцами, посмотрел — за балагурством у Реваза прятался холодный расчётливый ум. Балачка кавказская была у него вроде маски — удобно, когда тебя считают простаком.

— Реваз, не болтай, работай!

— Уже работаю, командир!

Сто пятьдесят метров.

— Огонь! — заорал я.

Взвод ударил разом. Винтовки, два пулемёта — один у Гонтаренко в третьем, бывшем моем, а ныне — просто третьем отделении, второй в отделении Реваза. У меня — новенький ППШ, Калюжный где-то нашел ППД. Камень вокруг защёлкал — немцы тут же ответили.

Цепь залегла. Часть — за камнями, часть — просто упала на открытом месте. По залёгшим работать сложнее, но мы держали плотность. Я бил короткими очередями. Рядом Калюжный экономно грохотал ППД. За камнем слева Владимир командовал третьим отделением — я слышал его солидный бас:

— Колька, не части! Хасанов, по тому, что за валуном!

Став лейтенантом, я без раздумий назначил мичмана помкомвзвода, а Кравченко присвоил ему сержанта. Помню, как Калюжный смеялся сержантским лычкам:

— Васько, ты глянь! Был мичман, стал ефрейтор. Теперь — старший сержант. Вроде понизился, а перспективы прибавилось. Так и в генералы выбьюсь, махнусь хотя бы с капитан-лейтенантом: у вас тут на суше звания как грибы растут, а на флоте жопу рвать надо.

— А ты щас попробуй, — посоветовал тогда я. — Вон в порту адмирала какого найди, махнешь не глядя.

Командовать родным, третьим отделением я поставил Владимира. Ефрейтор теперь. Колька дулся, но мечты — это потом, а сейчас нужно работать. Владимиру — сорок, он бывалый, основательный, его слушаются без вопросов.

Впереди раздались команды на немецком, и цепь попыталась подняться.

— Пулемет, длинными! — скомандовал я, глядя в бинокль.

Пулемёт Гонтаренко прошёлся длинной. Цепь снова легла. Офицера срезало, он упал назад. Повезло.

— Реваз! Слева обходят, по лощине! — крикнул Калюжный, заметив движение.

— Вижу, дорогой! — и уже без всякого «вах», другим голосом, резким. — Второе отделение, лощина, гранатами! Гоча, давай!

Второе отделение отработало гранатами по лощине. Взрывы, крики. Обход захлебнулся, а я про себя отметил, что и без предупреждения Петро Реваз бы сработал отлично.

Накат отбили за двадцать минут. Немцы откатились в балку, утаскивая раненых. В поле перед нами осталось лежать человек пятнадцать. Седьмой накат за утро, седьмой отбитый.

— Прекратить огонь! — скомандовал я. — Доложить о потерях!

По цепочке пошли доклады. Первое отделение — все целы. Второе — один легко ранен, осколком камня в плечо. Третье — целы.

Легкий накат, и мы легко отделались.

— Калюжный.

— Я.

— Обойди позиции. Патроны, раненые, всё как надо. Реваза с Дёминым проверь лично.

— Сделаю, командир.

К полудню стало тихо — немцы взяли паузу на перегруппировку. Над морем висело холодное, бледное декабрьское солнце. Ледяной, монотонный ветер пробирал до костей. Я обошёл взвод сам. Не потому, что не доверял Калюжному, а потому что такие у меня должностные обязанности.

Родное отделение сидело в каменном гнезде, греясь у крохотного костерка — дров мало, приходится жечь по щепочке. Владимир чистил винтовку. Колька сидел рядом, тянул к огню озябшие руки. Хасанов точил нож, и это вселяло уверенность во всех нас — раз точит, значит все хорошо. Гонтаренко возился с пулемётом.

— Командир, — кивнул Владимир.

— Как люди?

— Целы. Мёрзнут. Дров бы.

— Дров бы, — согласился я, ничего не обещая.

Все три отделения мерзнут, и как бы не хотелось попытаться пробить одному особое положение, делать так нельзя.

— Колька, как ты?

— Нормально, командир, — буркнул Колька.

Дуется. Хер с ним.

— Хорошо отработали, бойцы, — выдал я им похвалу на всех.

Не согреет, но приятно.

— Фрицы, иху мать, — сплюнул Гонтаренко. — Румыны-то похлипче были.

— Были, — согласился я. — Нам выпала редкая историческая удача — сразиться с элитой вермахта, одиннадцатой немецкой армией. Элита вермахта, одно из лучших подразделений нашего врага. Севастополь — главный ключ к Крыму, а тот, в свою очередь, ключ к Черному морю. Цель фашистов — бакинская нефть. Чем дольше мы стоим, тем больше времени выигрываем Родине на сбор сил перед неизбежным контрударом в сердце врага. Командует нашими фашистами немец с подозрительной фамилией Манштейн.

Отделение грохнуло, я продолжил:

— Его называют гением оперативного воинского искусства. Цените, бойцы.

— Да вертел я этого Манштейна, — фыркнул Владимир. — То же мне «гений» — вон, уже с пару сотен только за утро положили.

— И еще положим! — пообещал я. — Это — война на истощение, мужики. Суть — проста: чем больше фашистов убиваем, тем быстрее они кончатся. По-настоящему сильным воином можно стать только в бою с сильным врагом. Нам повезло — никого сильнее у Гитлера для нас сейчас нет, поэтому стараемся на совесть и растем над собой, мужики.

* * *

У второго отделения было шумно. Реваз умудрился даже тут, в каменной щели, под немецким обстрелом, организовать что-то вроде стола — положил на плоский камень хлеб, кусок сала, открыл банку тушёнки. Бойцы его сидели вокруг, жевали и слушали — Реваз что-то рассказывал, размахивая руками.

— … и вот, дорогой, мой дед, он говорит: «Реваз, вино — это не питьё. Вино — это душа земли. Кто пьёт вино как воду, тот свинья, а кто понимает — тот человек!». А эти, — Реваз кивнул куда-то в сторону немцев. — Эти шнапс свой глушат как воду. Значит, кто они?

— Свиньи! — ответил боец слева.

— Свиньи! — кивнул Реваз. — А свиней мы режем!

Бойцы засмеялись.

— Командир! — Реваз увидел меня, расплылся. — Садись, дорогой! Сала плохое, хлеб — черствый, зато от всего грузинского сердца!

— Спасибо, — улыбнулся я. — В другой раз. Доклад.

Реваз мгновенно переменился. Встал, лицо стало серьёзным.

— Один лёгкий, командир. Гогоберидзе, камнем в плечо посекло. Перевязал, в строю. Патронов — на два-три наката. Гранат мало, шесть штук на отделение.

— Гранаты достану. Хорошо держишь фланг, Реваз. Лощину вовремя прикрыл, — я окинул взглядом бойцов, распределяя похвалу на всех.

— А как же, дорогой! — он снова расплылся. — Я ж не первый день! Виноградник стеречь опаснее, чем осаду держать. Там кабан придёт — всё съест. Кабана надо ждать там, откуда не ждёшь.

Посмеялись.

— Севастополь, мужики, — посерьезнел я. — До нас Севастополь оборонял сам великий русский писатель Лев Толстой. Читали?

Взгляд отвела всего пара человек, остальные покивали. Работает советское образование.

— Кто не читал, дорогой? — риторически спросил Реваз и развел руками. — Портрет видел — уважаемый человек, слушай, не зря осаду пережил.

* * *

Первое отделение — тишина и порядок. Демин сидел на камне, курил трубку, смотрел в сторону немцев. Бойцы вокруг тихо занимались своими делами — чистили винтовки, сапоги, курили, дремали. Дисциплина у Демина железная без всяких криков и наказаний — будто сами собой бойцы замирали и старались исправиться от одного только сержантского взгляда.

— Ну как? — спросил я Демина.

— Командир, — он вынул трубку, выпустил колечко дыма. — Целы все. Патронов в норме. Лёгкий накат был, не растратились.

— Хорошо, — улыбнулся я. — Знаете, кто Севастополь… — подбодрил отделение рассказом про Льва Толстого.

Когда я собирался уходить, из-за угла вышел Мальцев.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант, — козырнул первым.

— Здравия желаю, товарищ политрук, — отзеркалил я.

— Как настроение, бойцы? — спросил он, окинув отделение взглядом. — Готовы повторить подвиг великого русского писателя?

Отделение нестройно подтвердило, что готово, и мы с политруком пошли по ходу сообщения.

— Украду у тебя про Толстого, — улыбнулся Мальцев.

— Вы же коммунист, — укоризненно покачал головой я.

Улыбка сузилась, я добавил:

— Не «украду», а «обобществлю».

Политрук рассмеялся и свернул направо, махнув рукой.

К вечеру немцы выдохлись окончательно. Дневной штурм захлебнулся. Завтра попробуют снова — я знал, что будут пробовать до конца декабря, и что к концу декабря выдохнутся совсем, потому что наши высадят десант под Керчью и оттянут немцев туда. Но это будет потом. Сейчас — вечер семнадцатого декабря, и можно час-другой передохнуть.

Я оставил за себя Калюжного и пошёл в тыл — к старшине, выбивать дрова и гранаты. По дороге, за второй линией обороны, лощинка, а в ней — братские могилы. Земля каменистая, копать тяжело. Похороны раз в два дня. Холмики с фанерной звездой наверху и доской, на которой химическим карандашом написаны имена и фамилии.

В той, слева, во втором ряду, похоронили Сашку, Кулика и еще двенадцать человек — тяжело раненых, кто не доплыл до Севастополя. Трехкратный залп холостыми, жменя земли в могилу — последнее «прощай».

У холма стояла знакома, тощая, в великоватой шинели, фигура. Спиной ко мне, не двигался. Колька.

Я остановился за выступом скалы, чтобы не мешать.

Колька стоял перед могилой. Что-то говорил — тихо, я не слышал слов. Может, рассказывал Сашке про сегодняшний бой. Может, повторял слово — то самое, про лейтенанта. Может, просто дышал ртом, а я принял это за речь. Он простоял у могилы минут пять. Потом снял с головы шапку, постоял ещё с непокрытой головой на ледяном ветру. Надел обратно. Положил что-то на холм и пошёл назад, к позициям, так и не заметив меня.

Я подождал, пока он уйдёт и подошел к могиле сам.

На холмике, под фанерной звездой, лежал маленький плоский камешек. Белый, обкатанный морем. Я постоял. Снял шапку, как Колька. Ледяной ветер взъерошил волосы.

— Привет, Саш, — тихо поздоровался. — Держим Севастополь. Помним тебя. Колька растёт.

Я не знал, что еще добавить, а фанерная звезда не ответила. Где-то внизу море било о камни. Я надел шапку и пошёл к старшине за дровами и гранатами.