Сегодняшняя Россия – страна семидесятников. Именно это поколение руководит политикой, правит бизнесом и формирует идеологию. Но можно ли сказать, что семидесятники целенаправленно строили тот мир, в котором хотели жить, отрекаясь при этом от старого мира и отрясая его прах со своих ног, как делали когда-то большевики (если судить по их партийному гимну «Интернационалу»)? Можно ли сказать, что постсоветская Россия – это интеллектуальный продукт семидесятников? Нет, конечно. Все гораздо сложнее. Перемены начинались трудами шестидесятников. По-настоящему интересным является вопрос о том, как семидесятники включились в этот процесс, а главное – почему они перехватили инициативу у старшего поколения и, по сути, оставили его без наследия. Думается, представления семидесятников о жизни сформировались намного раньше, чем это поколение стало выстраивать жизнь страны под себя. Причем при ином ходе событий оно могло оказаться не самореализовавшимся в общественной жизни «потерянным» поколением.

Интеллектуальный продукт шестидесятников очень богат, но разбросан по разным «уголкам» российской культурной жизни. Это множество фильмов, книг и спектаклей. Семидесятники дали искусству намного меньше, но сформировали нашу культуру в широком смысле: образ жизни, мораль и нравы, правила поведения, ключевые идеи. В середине 1980‑х невозможно было представить такую перспективу, но к середине 1990‑х она уже отчетливо вырисовывалась. И хотя во главе России еще стояли шестидесятники, политикой, бизнесом, прессой уже рулили семидесятники.

В середине 1980‑х шестидесятники, казалось бы, расположились «у руля» надолго. Когда Михаил Горбачев начинал перестройку, его риторика была столь новаторской для советских людей, привыкших к бессодержательным речам старых вождей, что сразу возникло впечатление о начале эпохи больших перемен. И сегодня, глядя в прошлое, мы действительно обнаруживаем огромные перемены. В итоге возникает представление, будто горбачевское руководство желало осуществить масштабную трансформацию страны. Но на деле это было не так. Поначалу Горбачев и его соратники стремились скорее продолжить намеченный еще Никитой Хрущевым курс на повышение уровня жизни населения. Речь шла не столько о перестройке, сколько об ускорении социально-экономического развития. Новая риторика означала отказ от характерного для старой эпохи очковтирательства, признание того, что мы многого еще не добились, и стремление исправлять недостатки. Общество ждало от власти высказываний на эту тему, и оно их получило. Новая риторика пробудила большие надежды, и нынче нам кажется порой, что кроме надежд были еще и какие-то иные перемены. Однако менять что-то радикально тогда не предполагалось. Ни рынка, ни демократизации, ни демонтажа СССР не планировалось. Предполагалось, что наведение дисциплины на производстве, отказ от пьянства, контроль качества продукции и дополнительные инвестиции позволят жить и работать лучше.

Лично я в раннеперестроечный период долгосрочных перспектив, хоть как-то отличающихся от перспектив доперестроечных, для себя не видел. Работал, подрабатывал, ждал отпуска, чтобы отправиться в горы, отыскивал интересные книги и мечтал уйти в аспирантуру. Мой образ жизни по-прежнему оставался эскапистским. Меня интересовала самореализация, а не социально-политические преобразования, о возможности которых я даже не размышлял. Представить себе, как изменится жизнь через несколько лет, было невозможно. Я полагал, что так и протрублю до старости в недоразвитой высшей школе эпохи развитого социализма. Декларации Горбачева вызывали интерес, но не расценивались как первые раскаты того грома, который вскоре сотрясет и разрушит старые большевистские постройки. Что касается многих моих ровесников из научной среды, то они в эту эпоху интенсивно защищали диссертации, хотя через несколько лет ушли в бизнес или политику. Знай они, как радикально изменится жизнь, не стали бы тратить силы на толстые труды, к которым затем уже не вернутся. Но в том-то и дело, что знать это было невозможно.

В принципе перестроечные начинания могли при другом развитии событий ничем не закончиться. Но два обстоятельства обусловили в 1987–1988 годах начало настоящей трансформации, которая постепенно вывела ход дел из-под контроля горбачевского поколения, предоставив возможность семидесятникам стремительно рвануть «к рулю», не дожидаясь естественного ухода шестидесятников из жизни и политики.

Первое обстоятельство – снижение цен на нефть, означавшее, что при отсутствии серьезных успехов в экономике СССР вынужден будет меньше импортировать товаров [подробнее см.: Гайдар 2006]. Возникала угроза снижения уровня жизни. Лидеры старого типа могли бы править страной и при снижении. Кормить страну хлебом, крупой и макаронами можно было и при низких ценах энергоносителей. Опыт сталинской эпохи показал, что даже голод не опасен для режима, сцементированного репрессиями и готового к подавлению массового недовольства. Но готовы ли были лидеры-шестидесятники к такому повороту событий? Некоторые из них точно не желали такого развития событий, а потому Горбачев решился в 1987 году на осуществление экономических реформ, ошибочно полагая, будто преобразования способны быстро привести к успеху даже такую запущенную экономику, как советская. Роль личности в истории бывает порой велика. Нет никакой уверенности в том, что иной лидер на месте Горбачева решился бы на серьезные реформы, означавшие радикальный поворот. Личная решимость генсека является вторым обстоятельством, обусловившим перемены. Горбачев захотел рискнуть репутацией и просчитался. Экономические преобразования перестройки не привели к росту эффективности. Они лишь усугубили и без того серьезные проблемы [подробнее см.: Травин 2010: 102–207; Травин 2021, Травин 2025а: 29–56].

Экономическую реформу я в 1987 году воспринял с энтузиазмом. Пожалуй, можно сказать, что со второй половины того переломного года моя личная жизнь стала наконец непосредственно пересекаться со спускаемыми сверху перестроечными партийно-правительственными декларациями. Я поверил в то, что советская экономика вскоре станет иной, а значит, в какой-то мере изменится моя собственная жизнь: как рядового потребителя, зависящего от работы хозяйственного механизма, и как преподавателя, получающего возможность рассказывать своим слушателям о реальных переменах в жизни страны. Особенно волновало второе, поскольку мои потребительские намерения были весьма скромными. В голову даже не приходило, что можно когда-нибудь, скажем, купить квартиру и начать жить отдельно от родителей или тратить деньги на регулярные заграничные путешествия. Зато характер моих просветительских лекций на предприятиях и семинаров, проводимых со студентами, трансформировался буквально сразу: работать стало значительно интереснее, и контакт с аудиторией улучшился. Я теперь не просто развлекал слушателей рассказами о том, как работает далекая от нас капиталистическая экономика, а объяснял так или иначе, что случится завтра с ними самими.

Особенно интересно было ходить по предприятиям, «вооружившись» лекторской путевкой общества «Знание». Где только я не читал лекции! В рабочих коллективах и у интеллигенции, в пожарных частях (между вызовами) и в детских садах (в тихий час). Читал престарелым, почти не понимавшим суть проблем, и глухонемым, которые понимали, но с сурдопереводом. Я обошел, кажется, все предприятия и учреждения Петроградской стороны, а в какой-то момент меня как активного и мобильного (поскольку молодого) лектора стали посылать в область – по районным центрам. Там мне приходилось выступать и перед доярками в коровниках, и перед путейцами на железнодорожных перегонах. Это была простая, глубинная Россия, хоть и расположенная в пяти часах от Ленинграда. Ничего столичного или даже квазистоличного там не ощущалось. Я ночевал в плохеньких гостиницах, перекусывал где придется и мотался на общественном транспорте туда-сюда, встречаясь обычно с четырьмя-пятью разными коллективами за день.

Во время таких поездок я, естественно, не только просвещал разных людей, но и просвещался сам, общаясь с народом, изучая и воспринимая его перестроечные настроения. Именно тогда я понял и твердо усвоил на всю жизнь, что общество наше действительно желает серьезных перемен, что жизнь в СССР не выглядит тем безусловным благом, которое нынче встает со страниц разных псевдовоспоминаний, что трудовой человек хочет порядка на производстве, хороших доходов и товаров без очередей. Конечно, мне интересно было общаться и со студентами в своем институте, но эти молодые люди еще не знали жизни, не трудились, не содержали семьи, а потому их реакция на состояние дел в экономике была не слишком конкретной. А вот на производстве я четко видел тот самый народ, который в первую очередь должен будет встраиваться в реформы.

Мне кажется, общаясь с этими людьми, я ощутил себя в какой-то мере иным человеком: «не мальчиком, но мужем». Казалось бы, эта трансформация должна была случиться несколько раньше – в тот момент, когда я стал преподавать и превратился из студента, дрожащего при виде профессора, способного выставить плохую оценку, в грозного «начальника», который сам определяет судьбы студентов одним лишь движением пера над зачеткой. Но нет: хоть я и ставил порой плохие оценки, по большому счету все же ощущал себя еще в старой шкуре. Мы все – как молодые преподаватели, так и студенты – оставались лишь маленькими винтиками большой государственной машины, функционирующей независимо от нашего желания. А когда начались реформы, я стал представлять себя столь же маленьким, но уже активным элементом машины, обновляющей страну. Я ощущал себя все более значимым и впервые, пожалуй, вышел по-настоящему из своего юношеского эскапизма. Я чувствовал себя самим собой не только над интересующей меня книгой, но и в большой аудитории, которую готовил к большим переменам.

Готовил, правда, насколько я теперь понимаю, довольно плохо (как, впрочем, и все остальные экономисты того времени). Меня ведь учили в студенческие годы совсем не этому. Схоластические сведения из учебников политэкономии социализма никак не могли пригодиться при изучении реформ. Слабость моих экономических познаний, полученных в советском университете, не позволяла еще тогда понять, что рыночный социализм, разрешив одни проблемы, может привести к появлению проблем другого рода. А полное отсутствие знаний политологических не позволяло понять, что реформа будет осуществляться не по указке генсека, а в борьбе разных групп интересов, и потому на деле все выйдет даже хуже, чем в теории. Мне удалось в значительной мере восполнить недостаток хорошего образования чтением толковых книг, рассказывающих об отдельных аспектах работы рынка, но комплексных знаний в области транзитологии (науки о сложностях перехода от одной системы к другой) мне почерпнуть было неоткуда. Мне, образно говоря, трудно было понять, как поведет себя вся сложно сплетенная социалистическая хозяйственная конструкция, если потянуть ее за одну торчащую наружу «веревочку», не трогая все остальное.

Я искренне пропагандировал реформу. Я заражал аудиторию своим энтузиазмом, основанным больше на вере в лучшее будущее, чем на знаниях. Наверное, все же рассказывая людям о неочевидных для них хозяйственных механизмах, я принес им какую-то пользу. Они могли понять, почему самостоятельность предприятий способна обеспечить лучшую работу, чем жесткое планирование. Они осознавали недостатки той бюрократизации экономики, которая еще вчера именовалась демократическим централизмом. Они начинали размышлять (хоть и с испугом) о необходимости либерализации цен. Но итоги перестроечных преобразований вскоре опровергли мой оптимизм. Эпоха горбачевских реформ лишь обострила дефицит товаров вместо того, чтобы создать рыночный социализм, способный поднять благосостояние. При этом для меня лично уроки, извлеченные из теоретических ошибок, стали важнейшей школой, позволившей всерьез продвинуться через год-другой в познании рыночной экономики. После краха перестроечных преобразований я никогда уже больше не сомневался в преимуществах рынка настоящего над рыночным социализмом.

В разработке перестроечных реформ семидесятники не участвовали. Это был целиком проект ученых-экономистов шестидесятнического поколения, а также их ровесников из числа видных представителей правительства. Но выгоду от преобразований второй половины 1980‑х годов семидесятники получили и благодаря этому стали входить в элиту значительно быстрее, чем позволял бы их возраст при старом режиме. Связано это было с тремя обстоятельствами. Во-первых, в молодом возрасте всегда легче решаться на прорыв в новую сферу деятельности, поскольку ты еще ищешь себя и почти с равной степенью вероятности можешь пойти как путем, привычным для отцов и дедов, так и путем, открывающим новые возможности. Во-вторых, у некоторых семидесятников, читавших приличные книжки и владевших иностранными языками, имелись хотя бы отрывочные знания о работе рыночного механизма, тогда как даже лучшие шестидесятники мало интересовались подобными вещами. И в-третьих, у старшего поколения было меньше стимулов к поиску принципиально новых направлений в жизни, поскольку они уже кое-чего достигли и не видели смысла начинать с нуля. Грубо говоря, для молодого человека создание кооператива было достижением, тогда как для советского хозяйственника, ставшего уже начальником цеха или заместителем директора предприятия, логичнее было продолжать карьеру в госсекторе вместо реализации авантюрных начинаний.

Кооперативы, коммерческие банки, центры НТТМ и совместные предприятия, а также большие возможности номенклатурной приватизации сделали предприимчивых семидесятников за несколько лет сравнительно богатыми людьми. В дальнейшем это первоначальное накопление капитала (если воспользоваться популярным в те годы марксистским термином) позволило семидесятникам участвовать в массовой приватизации, поставить под свой контроль крупные предприятия, сделаться по-настоящему богатыми людьми и благодаря этому получить возможность оказывать некоторое влияние на политику. Так называемые «олигархи», большая часть которых принадлежала к числу семидесятников, никогда, конечно, не правили Россией, но влияние действительно оказывали и способствовали реализации тех идей, которые долгое время формировались в головах людей этого поколения.