Если исключить случайно попавшие мне в руки исторические хроники Шекспира и драмы революции Роллана, то первые попытки получать серьезные дополнительные знания у меня были ориентированы на Россию. На третьем курсе я выкроил время для того, чтобы пойти в Публичную библиотеку почитать «Историю России» Сергея Михайловича Соловьева. Но времени свободного для «внеклассного» чтения было мало, а юношеские залы находились в тот год на другом конце города в связи с ремонтом здания на Фонтанке. У меня не хватало сил регулярно штудировать Соловьева. И не имелось мудрого наставника, способного подсказать, что продраться через многотомнейшего Сергея Михайловича такой недоросль, как я, все равно не сможет и лучше начинать с Василия Осиповича Ключевского – мастера той образной формы подачи истории, которая нужна была 20‑летнему читателю, освоившему лишь исторические романы.

В общем, великая русская культура в лице великой русской литературы заменила моему поколению историю. Большое спасибо ей за это. Без нее нам было бы гораздо хуже. Лучше взглянуть на историю русского мира и его войны с французами глазами Льва Толстого, чем глазами авторов не очень толстого школьного учебника. Мы учились поэтизировать нашу историю… Но истории как таковой мы не учились. И потому, в частности, молодые политики моего поколения наступали в конце ХX века на те же грабли, на которые наступали наши прадеды в начале столетия. Конечно, отсутствие исторических знаний хотя бы на том уровне, на котором некоторые молодые экономисты-семидесятники собрали в советское время знания об экономике рыночной, было не главной проблемой политических провалов «лихих девяностых». Но одной из серьезных проблем плохое образование все же являлось. Егор Гайдар и еще десяток-другой человек знали тогда, как работает рынок. Но не уверен, что был в российских политических элитах хоть один человек, который знал, как работает демократия не на уровне сказок, а на профессиональном уровне.

Советское общество «брало» демократию в конце 1980‑х годов «в наборе» с рынком. Примерно так же, как во времена дефицита приобретало через особые, недоступные для всех граждан каналы продуктовые наборы, в которые входило нечто вкусное и желанное, а наряду с ним нечто обычное или даже неудобоваримое. Советское общество, стремившееся к наполнению прилавков, узнавало от властителей дум, что демократия не менее полезна, чем рынок, и какое-то время в это верила.

Рынок в итоге прижился (хоть и был многократно обруган), поскольку всем ясно, зачем он нужен. Демократия же не прижилась, поскольку, попробовав ее на вкус, народ стал плеваться, а об ее полезных свойствах никакого представления не имел. Демократия воспринималась как народовластие. Мол, избираемая всем населением власть будет делать то, чего хочет народ. В противном же случае расстанется с уютными начальственными креслами. Естественно, в реальной жизни все оказалось не так. Если рынок худо-бедно прилавки магазинов наполнил, то демократия стала восприниматься как прямой обман. Избиратель, проголосовавший разок-другой, а потом обнаруживший, что демократия не имеет ничего общего с народовластием, выбросил ее в помойку, как выбрасывал ту дрянь, входившую порой в продуктовый набор, которую есть было невозможно. Ни одно художественное произведение даже близко не подходило к проблеме разъяснения истинной сути демократии и тех причин, по которым она нужна обществу. Массовое разочарование в демократии повысило вероятность манипулирования избирателями и, соответственно, привело к разочарованию даже тех людей, которые что-то в ней понимали. «Знающая» публика не ждала от демократии чудес, но полагала, будто она представляет собой лишь всеобщее, равное, тайное и прямое голосование – «четыреххвостку», как называли это во времена нашей первой демократизации начала ХX века. Мало кто задумывался о том, что демократия – это сложная система институтов, а не просто предоставление возможности каждому человеку участвовать в выборах.

Доминировало представление о том, что большинство всегда право. А если не право, то на очередных выборах оно сумеет исправить свою ошибку, поддержав оппозицию и сменив тем самым правительство. Это представление вытекало не из знаний того, как реально работает демократия, поскольку их просто неоткуда было получить, а из фрондирования тоталитарной системе, при которой реальных выборов вообще не существовало и политику определяло несменяемое меньшинство партократов. Фрондирующие семидесятники, втайне гордящиеся своим интеллектуальным превосходством над той туповатой системой, лицом которой постепенно становились старые маразматики, обычно могли просчитать комбинацию на ход вперед, но не на два или три. До мысли о том, что демократия, даже не являющаяся реальным народовластием, способствует развитию общества, поскольку обеспечивает сменяемость власти, можно было дойти своим умом даже без серьезного чтения. Но для того чтобы двинуться дальше, требовались уже серьезные знания, а их неоткуда было получить. Трудно было, например, прийти к выводу о том, что даже цензовая демократия, при которой нет «четыреххвостки», может обеспечивать эффективное развитие, если существует разделение властей, предохраняющее от узурпации власти узкой группой правителей, действующих от имени большинства.

Серьезное изучение истории становления демократии в разных странах мира могло бы сформировать представление о важности компромиссов. Но для моего поколения борьба за демократию выглядела скорее митинговой борьбой за внимание широких масс населения, а не системой сложных кулуарных переговоров, которые ведут между собой представители политической элиты. Для моего поколения истинным демократом был хороший оратор, который одних вдохновляет, а других гневно бичует, тогда как мировой опыт становления демократии показывал, что она в основном обязана своим успехом тем неярким политическим дельцам с крепкими нервами, упорно и кропотливо выстраивавшим систему институтов, при которой никакой краснобай не смог бы стать кровавым фюрером.

Столь же серьезной проблемой, как изучение демократии, стало осмысление революции. Представление о возможностях слома старого строя, почерпнутое из обязательного для студентов курса истории КПСС и общего пропагандистского «фона», создававшегося радио, телевидением и кинематографом, было совершенно неадекватным. Точнее, у семидесятников оно стало чуть более адекватным, чем у шестидесятников, поскольку в позитив революции они, как правило, уже не верили и, соответственно, не испытывали эйфории от возможности пройти таким путем к светлому будущему. Но главной загвоздкой с осмыслением проблемы «социального взрыва» стало представление о его высокой вероятности. Сменив положительный знак на отрицательный, семидесятники в целом остались при мнении, согласно которому революция запросто может случиться, если народ решит, что ему, как писали классики, «нечего терять, кроме своих цепей», а приобрести он сможет хоть и не весь мир, как утверждалось в «Манифесте коммунистической партии», но, по крайней мере, хорошую зарплату и львиную долю при приватизации госимущества.

На самом деле революции случаются довольно редко. Победоносные – тем более. В общем-то, это не было в 1970‑х секретом даже для школьника. Но эмоциональное восприятие проблемы сильно отличалось от восприятия рационального. «Глубокие знания» о революции проникали уже в сознание юного октябренка, прикалывавшего на грудь звездочку с портретом маленького Ленина с кудрявой головой. А дальше революция «набрасывалась» на подрастающего ребенка если не из каждого утюга, то из каждого радиоприемника и телевизора, из каждого мероприятия, развивающего у него политическую грамотность. Если практически каждый день ты что-то где-то слышишь о революции, если видишь в своем городе помпезные революционные памятники, если хоть краем уха улавливаешь вездесущие революционные песни и если упоминание былых революционных свершений обнаруживаешь в самых неожиданных местах книг, формально не относящихся к данной теме, то тебе невольно покажется, будто мир насквозь пронизан революционностью.

Парадоксально, что на умного и внимательного ребенка-семидесятника революционный информационный фон влиял больше, чем на глупого и ленивого. Тот, кому все было пофиг, пропускал всякий «революционный шум» мимо ушей, предпочитая улавливать лишь шумы современной музыки. Тот, кто хотел в чем-то разобраться, впитывал и осмысливал все «шумы» советской пропаганды. При этом он мог в конечном счете прийти к выводу о деструктивности революции, об авантюризме и жестокости «доброго дедушки Ленина» и о том, что лучше избегать подобных катаклизмов. Но серьезные размышления о значении революций лишь закрепляли в сознании юного семидесятника представление, согласно которому общество все время ходит по краю пропасти, куда его норовят столкнуть подобные «дедушки», а злобная, недовольная масса населения постоянно готова «сорваться с цепи» и покусать приличную публику.

«Мать», «Тихий Дон», «Хождение по мукам», «Двенадцать», «Бег», «Дни Турбиных» при внимательном чтении (или просмотре) очень способствовали формированию неадекватного представления о роли революций в истории. В 15–16-летнем возрасте внимательный читатель (зритель) долго не выходил из мира персонажей этих произведений. Порой идентифицировался с положительными героями, любил и страдал вместе с ними, обдумывал сам те сложные решения, которые им приходилось принимать. А через некоторое время в годы перестройки и гласности на юношеские впечатления легли еще и впечатления, полученные от чтения «Собачьего сердца», «Доктора Живаго» и «Красного колеса». Никакие эпизоды истории человечества так долго не находились в поле зрения юного семидесятника, как те или иные аспекты революций и гражданских войн. Неудивительно, что выросшие семидесятники в «лихие девяностые» постоянно задумывались о том, не проснутся ли они завтра от нового «залпа „Авроры“».

На самом деле революция – это очень сложный социальный «продукт», сырьем для которого являются раскол элит, мобилизация на бунт широких масс населения, обманчиво привлекательная для бунтарей идеология, благоприятное для восставших международное положение и, возможно, кое-что другое [Голдстоун 2017: 27–39]. Все вместе сходится редко. И неудивительно потому, что никаких социальных взрывов у нас в стране не возникло ни в тот момент, когда либерализация цен ударила по благосостоянию широких масс населения, ни в тот момент, когда «олигархическая» часть элиты разочаровалась в правителях-популистах. А ведь сколько сил разные неглупые люди тратили то на борьбу с «революцией», то на ее конструирование!

Мир оказался устроен совсем не так, как полагали многие семидесятники. Отсутствие серьезных социально-политических знаний и литературоцентричность исторического образования сыграли с ними жестокую шутку.