Но главное воздействие, которое экономические реформы оказали на судьбу Советского Союза, сводилось не столько к повышению роли семидесятников, сколько к политическим преобразованиям, осуществленным в 1988 году. Именно тогда на партийной конференции горбачевское руководство, запутавшееся в экономике, решилось вдруг на умеренную демократизацию выборов народных депутатов СССР, которые планировалось провести годом позже, а также на радикальную демократизацию республиканских и местных выборов, намеченных на 1990 год. После всех этих выборов рухнула монополия партократии на власть. Процесс преобразований стал революционным, и, хотя Горбачев пытался максимизировать власть личную, удержать политическую систему под контролем он все же не смог.

Думается, что политическая реформа не была связана со стремлением Горбачева к демократии, как может показаться на первый взгляд. Возможно, при ином ходе событий демократизации в СССР вообще не произошло бы. Горбачев, скорее всего, был вынужден из‑за экономических неудач искать какую-то возможность укрепления личной власти, поскольку хорошо помнил о том, как пленум ЦК отправил на пенсию Хрущева. Политическая реформа позволила Горбачеву в 1990 году занять пост президента СССР. Теперь пленум ЦК мог бы при желании снять его с поста генсека, но не с поста президента (соответственно, народные депутаты могли подорвать его государственную власть, но не партийную). Тем самым Горбачев, расположившись на «двух стульях» (партийном и государственном), страховал себя от переворота. Трудно сказать, стал ли он к концу 1980‑х убежденным демократом, но приведенного выше объяснения достаточно для истолкования радикальных политических перемен. Они были нацелены на сохранение status quo, но на деле способствовали разрушению «старого режима», поскольку в августе 1991 года случился путч.

Тем не менее, пока двоевластие (партийного и советского руководства) существовало, семидесятники получили возможность для вхождения в большую политику. Во-первых, они становились народными депутатами, выигрывая выборы, несмотря на свой молодой возраст. А во-вторых, они оказались востребованными специалистами, которых и Горбачев, и Ельцин, и народные депутаты стремились привлекать для осуществления очередного этапа реформ. Лучший пример такого рода – Григорий Явлинский и группа экспертов, разрабатывавшая вместе с ним программу перехода к рынку, получившую название «500 дней». Можно сказать, что в 1990 году рухнули барьеры для социальных лифтов, тормозившие карьерный взлет представителей молодого поколения. Семидесятники получили возможность «проталкивать» свои идеи через депутатский корпус и через экспертные структуры. Более того, общий ход демократизации привел к устранению партийного контроля за прессой, и в СМИ пошло быстрое омоложение кадров. Таким образом, буквально за пару лет в политике, бизнесе и информационной сфере резко расширилось влияние семидесятников. Реализовались они в основном уже в новой России после распада СССР, но на «стартовые позиции» вышли несколько раньше.

Я в 1991 году перешел на работу в прессу, и там в полной мере сказался прирост моих знаний, произошедший на фоне неудачных реформ. Можно сказать, что в 1989–1991 годах я по-настоящему завершил свое экономическое образование и превратился в сравнительно неплохого (по стандартам тех лет) специалиста. Если в студенческие годы советская высшая школа желала сделать из меня скорее идеолога, чем экономиста, то теперь я реально стал тем, кем должен был быть по диплому. Полагаю, что мои статьи в петербургской газете «Час пик» приносили в 1991 году больше пользы читателям, чем мои лекции слушателям в 1987–1988 годах…

Пожалуй, я четко могу сейчас определить тот момент, когда рынок и частная собственность стали для меня однозначными экономическими приоритетами. То есть момент, когда я в полной мере стал сторонником капитализма и всякие рыночно-социалистические иллюзии оставил в прошлом. Осенью 1989 года в Репино под Ленинградом проходила конференция, на которую собрались преимущественно молодые ученые и где я, кстати, впервые слушал Егора Гайдара. Мне самому довелось сделать там доклад. Он был опубликован – сначала тезисно [Травин 1989], а на следующий год в виде серьезной статьи [Травин 1990]. И в этом докладе уже не оставалось ничего от идей горбачевских преобразований, которым я так симпатизировал еще в 1987–1988 годах. Перелом свершился. Недавний «мальчик» стал не только «мужем», но «ученым мужем» с четкой системой знаний в голове, которую, конечно, надо было еще всю жизнь совершенствовать по мере постановки новых проблем, получения новой информации и знакомства с новыми теориями.

На рубеже 1980–1990‑х годов постепенно созрело представление, что наша жизнь и впрямь может стать совершенно иной. Я по-прежнему не прогнозировал столь больших перемен, как те, которые произошли после августовского путча, но полагал все же, что моя жизнь уже не вернется в прошлое. Случилось несколько малых сдвигов, каждый из которых тогда не осознавался в качестве серьезного продвижения в новый мир, но на самом деле отрывал меня от прошлой жизни. Весной 1990 года я участвовал в выборах народных депутатов России, помогая Илларионову*, боровшемуся за мандат. Ломал сознание сам факт того, что парень, которого я давно знаю, может идти во власть. Но еще больше трансформировала сознание та агитация, которой я регулярно занимался в ходе предвыборной кампании. Мой образ жизни теперь напоминал образ жизни человека, живущего в демократической стране, и даже после того, как Илларионов выборы проиграл, я уже не ощущал себя тем былым «совком», который должен знать свое место. А то, что два моих хороших знакомых – Дмитриев и Киселев – выборы все же выиграли, настраивало на мысль, что мир радикально изменился. Киселева я, кстати, приводил на занятия к себе в институт, чтобы он мог выступить перед студентами. Сам факт такой неслыханной ранее демократизации учебного процесса говорил о больших переменах. Я начинал ощущать себя иным человеком. Человеком, от действий которого зависит будущее страны. Думаю, подобным же образом изменилась судьба сотен тысяч семидесятников, участвовавших в той или иной форме в этих выборах во всех концах огромной страны, осваивавшей новый образ жизни.

Прошло лишь несколько месяцев, и летом 1990 года началась разработка концепции Ленинградской зоны свободного предпринимательства (ЛЗСП). Предполагалось ввести у нас рыночные начала вне зависимости от того, созреет ли радикальная реформа в масштабе всей страны. Если бы концепция ЛЗСП была реализована, жизнь города сильно изменилась бы. Я оказался в составе группы разработчиков и, хотя свой личный вклад оцениваю очень скромно, должен сказать, что тогда впервые почувствовал себя не столько скромным научным работником, сколько экспертом, способным при благоприятном развитии событий оказать практическое воздействие на жизнь большого числа людей. Конечно, повлияла на меня и обстановка, в которой трудилась наша группа: городская власть выделила экспертам для осуществления «мозгового штурма» одну из резиденций на Каменном острове, где раньше могли жить лишь высокопоставленные лица. Честно говоря, высокопоставленным лицом я себя не почувствовал, поскольку к собственной персоне отношусь всегда с некоторой иронией, но в голове не могла не утвердиться мысль, что если со мной происходят столь большие перемены, то могут они произойти и со всей страной. Умом еще трудно было понять, что нас ждет впереди, но ощущения от жизни радикально переменились.

Условным рубежом, после которого моя жизнь стала иной, оказался конец декабря 1990 года. В этот момент я защитил кандидатскую. Сама по себе она была уже не очень важна. Но до защиты я оставался аспирантом, вынужденным в рамках общения с начальством делать вид, будто все старые иерархии существуют по-прежнему. А как только защита прошла, старый мир для меня целиком ушел в прошлое. Я сменил работу, стал хорошо оплачиваемым сотрудником Ленгорисполкома, а не ассистентом в маленьком вузе. Более того, вскоре пришло приглашение писать экономические обзоры для «Часа пик», и моя известность вышла за пределы узкого круга коллег. В административных структурах я не прижился, а в журналистских кругах обитал с 1991 до 2008 года. И это был для меня совершенно новый мир.

Тем временем большие перемены происходили в Москве. Решающий шаг в переходе от старого СССР к новой России сделал Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), разрушивший то неустойчивое равновесие, которое могло бы еще долго держаться. «Путчисты» спровоцировали выступление москвичей в защиту той стихийно образовавшейся «демократии», которую Горбачев, возможно, и не хотел строить, но вынужден был сформировать для максимизации личной власти. До августовских дней 1991 года ни одно массовое выступление народа не носило революционного характера. Демонстрации и митинги шли в поддержку той или иной стороны, соперничающей за власть. К перевороту демократы не призывали. Но ГКЧП, с одной стороны, нанес удар по своим политическим противникам (Горбачеву и Ельцину), обладавшим законными правами находиться во власти, а с другой – не сумел силой поддержать свои властные амбиции, столкнувшись с массовым сопротивлением народа. После поражения ГКЧП в СССР не осталось уже влиятельных сил, заинтересованных в сохранении Союза. Во всех республиках очень остро стояла проблема возрождения экономики, разрушенной реформами эпохи перестройки, и чисто технически осуществлять новые реформы проще было на республиканском уровне без ведения длительных переговоров о сохранении единого союзного хозяйственного пространства. Именно в этот момент семидесятники стали по-настоящему влиятельным поколением, реализовавшим экономические реформы так, как им виделось, а также ставшим во главе нового бизнеса, поскольку «красные директора» старшего возраста плохо ориентировались в рыночных условиях, прося финансовой поддержки у государства, неспособного ее дать. Семидесятники могли в 1990‑х годах не занимать формально командных позиций, но в подавляющем большинстве случаев перемены осуществлялись уже под их определяющим воздействием.

По сути, лишь в этот момент основная масса семидесятников осознала возможность самореализации по-новому. Раньше представители этого поколения вполне готовы были делать карьеру привычным способом, соглашаясь на разумные компромиссы и встраиваясь в традиционные структуры, находившиеся обычно под руководством шестидесятников. Однако на фоне больших реформ семидесятники осознали, что не нуждаются теперь в стандартном карьерном продвижении. Деятельность команды Гайдара в правительстве стала самым ярким проявлением перемен, но ведь такого же рода команды, желающие работать по-новому, возникали в большом числе коммерческих структур, в региональных органах власти и в прессе.

Я работал в прессе и могу сказать, что в это время уже в полной мере ощущал себя человеком, чьи медленно вырабатывавшиеся теоретические взгляды на политику, экономику и социум совпали наконец с ощущением своего места в жизни. Я стал к этому времени убежденным сторонником рынка и демократии, причем, поскольку как рынок, так и демократия постепенно пробивали себе дорогу в жизнь, мои статьи сопровождали этот процесс. Юношеский эскапизм отошел в сторону. Не исчез, естественно, поскольку мои годами формировавшиеся интересы, связанные с самореализацией в науке и с поиском смысла существования, не могли раствориться под воздействием волны социальных перемен. Но большую часть рабочего времени я теперь отдавал анализу хода реформ, разъяснению сути рынка для моих читателей и осмыслению тех все более сложных экономических проблем, которые вставали перед страной по мере реализации новых прорыночных шагов российского руководства. В какой-то момент мне стало казаться, что я всегда был таким, каким стал в начале 1990‑х, и при работе над этой книгой потребовались немалые усилия для критического осмысления своего становления и для понимания того, как, когда и в какой мере я превратился из «семидесятника в себе», у которого представления о жизни сильно расходятся с образом жизни, в семидесятника, открыто декларирующего, проповедующего и реализующего свои взгляды на жизнь.

Несмотря на то что я много беседовал со своими ровесниками о конкретных формах их становления, невозможно нарисовать здесь обобщенный портрет подобной трансформации семидесятника. Есть слишком много тонкостей, слишком много почти неощутимых переходов, о которых может дать себе полный отчет лишь каждый конкретный человек. Но думается, что в общем радикальная трансформация у многих людей моего поколения произошла на рубеже 1980–1990‑х годов, когда появилась возможность совместить образ жизни с представлениями о жизни.