Это все были примеры быстрой трансформации, происходившей под воздействием родителей, родственников, семейного прошлого в целом, а также кинофильмов и радиоголосов. В других семьях моих собеседников формирование ребенка представляло собой более сложный процесс. «Антисистемные» факторы воспитания должны были там перебарывать влияние факторов просистемных.

Первый вице-премьер российского правительства (1997–1998) Анатолий Чубайс (1955 г. р.) отмечал, что в юности на него оказал воздействие старший брат, а затем развитие проходило уже под воздействием других факторов. Поэтому представления о жизни сильно менялись. В нашей беседе Чубайс четко выделил пять этапов своего интеллектуального развития. Когда он был старшеклассником, взгляды оставались типично шестидесятническими: Ленин хороший, Сталин плохой. Затем, по мере углубления знаний, они стали сложнее: Ленин эпохи НЭПа был прав, но Ленин эпохи военного коммунизма ошибался. Третьим этапом развития стало появление симпатий к идее социализма с человеческим лицом. В дальнейшем произошел переход к западному мировоззрению, хотя поначалу левому. Чубайс стал сторонником еврокоммунизма. И наконец он склонился к поддержке частной собственности. Это произошло поздно – примерно в 1988 году. Но даже тогда при обсуждении радикальной статьи экономиста Ларисы Пияшевой «Где пышнее пироги», опубликованной в перестроечном «Новом мире», Анатолий Борисович полагал, что не следует заявлять о преимуществах капитализма. Еще рано. Пустой болтовней на эту тему можно подорвать позиции реформаторов. Таким образом, главный российский приватизатор не был с самого начала поклонником частной собственности. Его взгляды прошли долгий путь, прежде чем научные выводы полностью разбили симпатию к разным формам социализма и коммунизма. В КПСС в 1977 году Чубайс вступал, практически не кривя душой. И четыре раза избирался в партком своего института (занимал даже пост заместителя секретаря парткома по идеологии). Он справедливо полагал, что все дискуссии об оптимальных вариантах развития возможны лишь в рамках КПСС. В нашей беседе он сравнил положение советских коммунистов-реформаторов с положением диссидентов эпохи религиозной реформации, когда все дискуссии велись в рамках церкви. Нельзя было выйти из нее, стать атеистом, а затем обрушиться на догматиков [Чубайс. Интервью].

Многолетний друг Чубайса экономист Григорий Глазков (1953 г. р.) тоже в свое время, поняв неэффективность советского хозяйства, двигался к рыночному социализму и сравнительно поздно пришел к приятию капиталистической системы. При этом он рано счел ее хорошо работающей, но полагал, что между «нами» и «ими» есть очень большие различия, а потому подобное «хорошее» просто не для нас. Нам следует не мечтать о несбыточном, а искать реалистичные пути совершенствования советской хозяйственной системы. Путей таковых, однако, не нашлось, и Григорий Юрьевич принял активное участие в гайдаровских экономических реформах [Глазков. Интервью].

Михаил Дмитриев (1961 г. р.) прошел похожую интеллектуальную эволюцию. Реальные проблемы экономики он осознал рано. Влияли и зарубежное кино, и зарубежные радиостанции, создававшие представление об успехах общества потребления в сравнении с советским обществом. Обучаясь в Ленинградском финансово-экономическом институте, Дмитриев уже к третьему курсу понимал, насколько сильно СССР проигрывает соревнование Западу, но считал, что нужно при этом двигаться в сторону рыночного социализма. Вначале у Михаила Эгоновича сохранялась боязнь «дикого рынка». Сказывалось все же в известной мере влияние советской пропаганды. Реальный перелом во взглядах произошел благодаря изучению экономических достижений рейганомики и тэтчеризма. «Возможно, без влияния Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер у нас не было бы столь радикальных преобразований, – говорил Дмитриев. – В частности, тэтчеризм легитимизировал приватизацию». За границу впервые он попал в 1987 году, но личные впечатления лишь подтвердили уже сложившиеся ранее представления [Дмитриев. Интервью].

Сергей Васильев (1957 г. р.) – руководитель «Рабочего центра экономических реформ» (интеллектуального штаба гайдаровских преобразований) в 1991–1994 годах – сначала тоже полагал, будто Ленин хороший, Сталин плохой, но, став старшеклассником и оказавшись в хорошей физико-математической школе, понял, что и ленинский период в истории нашей страны имел фундаментальные недостатки. Самиздата Васильев не читал, но изучал зарубежную литературу, любил книги Стругацких. Вначале Сергей Александрович был сторонником системы рыночного социализма. Большое воздействие на формирование его взглядов оказали поездка в 1977 году в Югославию (Словению), где существовал свободный выезд за рубеж, и чтение в 1978 году книги экономиста Николая Петракова, благодаря которой можно было почувствовать дух рыночной экономики. Интерес к Югославии привел к серьезному изучению сложившейся там системы рабочего самоуправления. К началу 1990‑х Васильев написал серьезную научную книгу, в которой разобрал плюсы и минусы югославской модели [Васильев. Интервью]. Тогда это, бесспорно, было лучшее в СССР исследование рыночного социализма.

В мемуарах Васильев отмечает важное обстоятельство, характерное для ученых из числа семидесятников: «Одним из важных факторов в формировании нашего поколения экономистов стало практически полное отсутствие учителей и авторитетов. Отчасти это было связано с дефицитом доверия между поколениями, отчасти – с довольно низким общим культурным уровнем многих наших преподавателей. <…> Чем мог впечатлить, например, „зубр“ кафедры политической экономии профессор Ефим Давидович Каганов, который гордился тем, что за свою некороткую жизнь умудрился восемнадцать раз законспектировать „Капитал“ Маркса? Лекции Ивана Сыроежина были очень интересны, но на студентов ему было совершенно наплевать. В Финэке напрочь отсутствовала традиционная университетская культура личных отношений между профессорами и студентами. Профессора считали себя великими и до студентов не снисходили, а доценты мало что могли нам дать. Я думаю, что к третьему курсу мы уже прочитали по экономике больше книжек, чем они» [Васильев 2015: 63–64].

Это не означало, впрочем, что все старшие коллеги были такими. Положение дел с учителями в Москве было лучше, чем в Ленинграде, хоть и ненамного. Вот что писал на этот счет министр внешнеэкономических связей (1991–1992) Петр Авен (1955 г. р.): «Яременко – последний по-настоящему крупный советский экономист, искренне веривший в плановую экономику и возможности улучшения социализма. До него еще был Анчишкин. Шаталин (с кем я имел счастье долго и подробно беседовать) ни в какой социализм не верил. Петраков, по-моему, тоже. Остальных академиков-экономистов мы (команда Гайдара) всерьез не воспринимали» [Авен, Кох 2013: 143]. В общем, учителей – раз-два и обчелся. Остальные – либо социалисты, либо вообще не ученые. Поэтому вряд ли можно утверждать, как это делают некоторые авторы [Sandle 2002: 159], что шестидесятниками была проделана в экономической теории подготовительная работа, востребованная после 1985 года. Сергей Васильев отмечает определенную роль Сыроежина и Яременко в формировании адекватных представлений о советской экономике, но при этом констатирует, что к рыночным реформам они совершенно не стремились [Васильев 2025: 173–174].

Вице-премьер правительства России и многолетний министр финансов (2000–2011) Алексей Кудрин должен был в своем интеллектуальном формировании пройти даже более сложный путь, чем близкие ему по духу Чубайс, Дмитриев, Васильев… Кудрин вырос в семье офицера, которого перебрасывали из одного отдаленного гарнизона в другой. Алексей четыре года провел в военном городке, расположенном на территории Монголии, причем было это как раз в то трудное время, когда Китай рассматривался в качестве вполне вероятного военного противника СССР. Следующие три года служба отца проходила в Читинской области, то есть опять-таки вблизи Китая. Офицерских жен тоже готовили к возможным боям с китайцами: по субботам водили на полигон. Да, и детям давали пострелять. В 11 лет Алексей умел вести огонь из всех видов стрелкового оружия. В 14 – из гранатомета. Соревнование по сборке-разборке автомата Калашникова выигрывал у срочников.

Оканчивал школу Кудрин в Архангельске и только затем уехал из провинции, поступив на экономический факультет Ленгосуниверситета. Все культурные и диссидентские влияния, которые могли испытывать на себе семидесятники, жившие с рождения в Москве или Ленинграде, долгое время проходили мимо него. Кудрин рос вполне коммунистически и патриотически воспитанным ребенком. Любил читать Аркадия Гайдара и Николая Островского. Даже некоторые ленинские тексты. Обожал книги о революционерах и героях Великой Отечественной. В 14 лет прочел «Юность Маркса» Галины Серебряковой, что позднее склонило (помимо прочего) к выбору профессии. Алексей Леонидович стал экономистом и поначалу придерживался марксистских позиций. В то время необходимость партийного управления экономикой, значение компартии и комсомола, величие ленинских идей не подвергались сомнению. Кудрин даже спорил со своим дедушкой, скептически смотревшим на развитие социалистической экономики.

Трансформация взглядов началась в Академии тыла и транспорта, где он трудился днем, когда был студентом-вечерником. Кудрин объяснял коллегам марксистскую экономическую теорию, они ему – рассказывали, как складывается дело на практике. Тем не менее до третьего курса основы марксизма не подвергались сомнению. Но затем появился самиздат. Пошли беседы с ровесниками, подвергавшими советскую систему все более жесткой критике. Студенты, специализировавшиеся на изучении экономики капитализма, все больше склонялись к мысли о преимуществах Запада, но Кудрин считал, что надо совершенствовать советскую хозяйственную систему. С пиететом относился он к академикам, писавшим о социализме. Тем не менее постепенно взгляды Алексея Леонидовича подвергались трансформации. Четкое представление о необходимости замены плановой системы на иную, более эффективную возникло к 1985 году – через пару лет после окончания университета. Важную роль в этом сыграло интеллектуальное общение со старшими коллегами в ленинградском Институте социально-экономических проблем АН СССР. В 1988 году, оканчивая аспирантуру в Институте экономики АН СССР, он уже писал тексты о социалистической конкуренции [Кудрин. Интервью; Письменная 2013: 19–26].

Со своей стороны, к рассказу Кудрина добавлю, что в 1990 году мы вместе с ним написали небольшую научную работу, где соединили его знания советской экономики с моими знаниями механизма конкуренции в США. Взаимопонимание «социалиста» и «капиталиста» было полным. Никаких противоречий во взглядах при совместной работе у нас не обнаружилось [Кудрин, Травин 1990].

Вот еще один интересный пример провинциального происхождения и постепенной эволюции к либерализму. Первый вице-спикер Государственной думы РФ в 1997–1999 годах Владимир Рыжков (1966 г. р.) родился в небольшом городке на Алтае (Рубцовске), а вырос в крохотном шахтерском городке (Горняк), где было лишь два кинотеатра с репертуаром типа «Фантомас» и «Неуловимые мстители», не имелось никакого самиздата, а слушать зарубежные радиостанции (кроме одной китайской) было невозможно. Рыжков рос вполне советским ребенком. Про академика Сахарова узнал только во время учебы в университете. Политизация у него произошла именно в университетские годы, пришедшиеся в основном уже на эпоху перестройки. Рыжков изучал литературу в спецхране, знакомился с немарксистскими теориями. «До университета я был лишь образованным и начитанным андроидом, хоть и не „ботаником“», – сказал мне Владимир Александрович. В детстве он принимал социалистические ценности (равенство, братство), но сейчас о социализме, оставившем народ без нормального товарного обеспечения, совершенно не жалеет. Считает себя либералом, высоко оценивает реформы, осуществленные Гайдаром [Рыжков. Интервью].

Заслуженная артистка России, солистка Мариинского театра Валерия Стенькина (1968 г. р.) выросла на окраине Самары в «заводском поселке». Нехватка простейших товаров, маразматические вожди на экране, пропитанная идеологией школа, провинциальные разговоры с отчетливым налетом ксенофобии… И тут же кино о зарубежной жизни, музыкальная школа, открывающая европейскую культуру, мечта о Ленинграде, где удалось побывать еще в детстве… У Валерии не имелось четких политических взглядов, но было стремление выбраться туда, где бьет ключом настоящая жизнь. Первым шагом стала Ленинградская консерватория. Затем – три победы на международных оперных конкурсах – в Тулузе, Зальцбурге и Барселоне. Так ей открылся мир, который поначалу походил на сказку [Стенькина. Интервью].

Заслуженная артистка России, солистка Мариинского театра Лариса Гоголевская (1961 г. р.) выросла в Архангельске. Старшеклассницей стала петь в школьном вокально-инструментальном ансамбле и быстро нарвалась на неприятности. В комсомол не принимали: то ли школьному начальству репертуар не нравился, то ли – выступления группы на «танцульках». Артистов стали по одному вызывать в райком комсомола, и тут обнаружилось «двойное дно» советской системы. Всех записали в ВЛКСМ, а тем, кто упирался, пойдя «на принцип» (теперь, мол, мы сами не хотим!), даже пригрозили будущими проблемами. Объяснялась «смена курса» желанием райкомовцев отправить ансамбль летом играть в молодежном лагере, где собирался весь комсомольский актив области. Оказалось, что петь вечерами на танцах Пугачеву, Антонова и «Машину времени» – вполне по-комсомольски и «разложившийся» актив готов плясать под такую музыку. История эта многое сказала о советской системе, но о таких вещах Лариса тогда всерьез не задумывалась. Очень любила петь, хотела работать в искусстве. Окончила музучилище с красным дипломом, но получила его вдруг без подписи главы приемной комиссии. Кто-то по разгильдяйству, видимо, забыл подсунуть главе несколько дипломов, и тот отправился к себе в Петрозаводск. А Гоголевской надо было через три дня лететь в Ленинград поступать в консерваторию. Казалось бы, ситуация безвыходная, но Лариса Анатольевна рванула в Петрозаводск, чтобы получить автограф… Увы, дело было летом в пятницу, и искомый профессор, как ей сказали, уже в середине дня свалил на дачу. Пошли с подругами в общагу заливать горе. Приняли «на грудь»… и тут в комнату вдруг зашло нужное лицо, искавшее среди студенток собственную подругу. Профессору налили, подпись была получена, и Гоголевская с нужной бумагой отправилась на берега Невы, где сразу поступила в консерваторию благодаря сочетанию мастерства, упорства и удачи [Гоголевская. Интервью].

Представитель президента РФ в Санкт-Петербурге (1992–2000) Сергей Цыпляев (1955 г. р.) по образованию физик. Уже в 1973 году он понимал роль в науке Андрея Дмитриевича Сахарова и со скепсисом воспринял начавшуюся тогда травлю академика. Хорошее естественно-научное образование и вольнолюбивый дух физфака помогли Сергею Александровичу трансформировать взгляды. Читая «Диалектику природы» Энгельса и «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина, он увидел, что «классики» совершенно не разбираются в важнейших научных вопросах. Постепенно сформировалось представление о том, что надо эволюционным путем менять систему. Укрепились подобные взгляды в перестройку, когда удалось попасть в США и увидеть полные прилавки, высокий уровень жизни населения. Цыпляев сочетал свои критические взгляды с комсомольской работой и пребыванием в КПСС. Он стал членом обкома комсомола, делегатом съезда, кавалером ордена «Знак почета», а в 1989 году – народным депутатом СССР от ВЛКСМ [Цыпляев. Интервью].

Для бизнесмена Владимира Рыбальченко (1957 г. р.) физфак тоже стал местом, где произошла серьезная трансформация взглядов, но механизм трансформации был иной. Рыбальченко сформировался в Казахстане, где было мало объективной информации. Рос правильным ребенком. Советскую систему принимал целиком. Лишь один его родственник слушал зарубежное радио и имел иные взгляды на действительность, но он не был авторитетен в семье. Однако, когда Владимир Владимирович поступил на физический факультет Ленгосуниверситета, то оказался почти что в диссидентской среде, где многое можно было узнать не только о физике. Радикальный перелом во взглядах произошел буквально за одну ночь на пятом курсе, когда приятель дал почитать «Архипелаг ГУЛАГ». Сразу вспомнился родной Казахстан, где было множество ссыльных [Рыбальченко. Интервью].

У бизнесмена Рушана Насибулина (1953 г. р.) перелом во взглядах тоже произошел благодаря «Архипелагу». «Если это хоть наполовину правда и если люди прочтут роман, то будет восстание», – думал он тогда. Затем на впечатления от книги легли другие наблюдения. При отъезде в стройотряд в Чехословакию студентам сказали, что там нельзя появляться в форменных куртках с советской символикой. На дворе был 1970 год. Это заставляло задуматься о событиях двухлетней давности. После окончания института Рушан узнал, что двух его друзей-евреев не захотели оставить для работы на кафедре. Это уже наводило на мысли об антисемитизме. Когда он работал инженером, много ездил по стране. Увидел, что еда всюду по талонам. Сам Насибулин хорошо зарабатывал. Приобрел машину. Отпуска проводил на шабашках. Появились большие деньги, но возник вопрос: почему за эти деньги нельзя, скажем, купить дачу в Комарово? Почему только писатель имеет на нее право? Наконец при трансляции съезда КПСС Насибулин обнаружил среди делегатов своего знакомого. Известно было, что он – идиот, но это не помешало карьере [Насибулин. Интервью].

Наталья Черкесова (Чаплина) (1957 г. р.) – создатель и руководитель петербургского еженедельника «Час пик» (в 1990‑х) и информационного агентства «Росбалт» (в 2000‑х) – выросла в семье, оставившей заметный след в советской истории. Брат ее деда (Николай Чаплин) работал в середине двадцатых генеральным секретарем ЦК ВЛКСМ, а в 1937 году был расстрелян. Сам дед работал во внешней разведке НКВД. Уже в детстве Наталья Сергеевна испытывала гордость за свою семью, в которой было много революционеров и репрессированных. Она поддерживала советскую систему, но считала, что сталинизм – это отклонение от верного большевистского курса. Естественно, что при таких взглядах Чаплина была активисткой уже в школе. Стала председателем совета дружины. И все же информация о несовершенстве системы в душу закрадывалась. Брат отца с недоумением рассказывал о подавлении Пражской весны: что мы там вообще забыли? Учительница физики с симпатией говорила о Солженицыне. Учитель истории даже ленинский зачет мог превратить в урок о прошлом, заставлявший серьезно задумываться. Со временем задумываться приходилось все чаще. В начале 1980‑х годов Чаплина побывала в Гамбурге и Гданьске, где недавно еще сильна была «Солидарность». Посмотрев на иную жизнь, она пришла к мысли о том, что в СССР люди, увы, отделены от собственности, здесь не соблюдаются права человека. Необходимо усовершенствовать систему, но не ломать ее. Надо стремиться к тому, чтобы жить как на Западе, но оставаться приличными людьми и обеспечивать справедливость [Черкесова. Интервью].

Виктор Черкесов (1950–2022) – генерал-полковник ФСБ. Родился в рабочей семье, которая лишь двумя годами раньше перебралась из деревни в Ленинград. Все мальчишки вокруг были из семей, трудившихся на том же заводе, что и родители. Соблазнов никаких вокруг не имелось, поэтому небогатая жизнь воспринималась вполне естественно: иной жизни не хотелось, но в реальной, советской хотелось чего-то достичь. К коммунизму Виктор Васильевич относился как к крестику, который где-то хранила мама: лежит и лежит. Может, коммунизм когда-то построят, но на реальную жизнь идеология воздействия не оказывает. При этом социальные достижения Советского государства Черкесов оценивал в нашей беседе очень высоко: «Мы происходим из крепостных князей Трубецких. Я первый в семье не только окончил университет, но и стал генералом. Кем бы стал, если бы не советская власть? Эпоха СССР обеспечила взлет для „сословия“, к которому я принадлежал». При этом об оборотной стороне данного взлета Виктору Васильевичу задумываться, конечно, приходилось: «Моим рабочим кабинетом в здании КГБ был бывший кабинет Медведя (начальника НКВД по Ленинградской области в 1934 году. – Д. Т.). Рамы на окнах оставались все те же, задвижки, шпингалеты те же, что в тридцать четвертом. А главное – шкафы те же самые, в каких людей запирали, чтобы „дожать“». И все же мысли о том, чтобы уйти из КГБ, у Черкесова не возникало. Он считал, что система со временем стала совершенно иной. Что было – то было, но было это не с нами. «Я находился на военной службе. Мы все в госбезопасности представляли собой часть коллектива со своими давно установившимися правилами. Нельзя представить себе офицера, размышляющего о том, верно или неверно движется страна. Мы никак не рисовали себе картину будущего. Просто выполняли свою работу в настоящем». Эту работу (следователя КГБ) Виктор Васильевич рассматривал как своеобразное интеллектуальное состязание с подследственным. Что-то на манер «Преступления и наказания» Достоевского, в котором он симпатизировал скорее Раскольникову, чем Порфирию Петровичу. Свое «пробуждение» Черкесов связывал с перестройкой и с открывшимися материалами по реабилитации [Черкесов. Интервью].

Похожее начало, но совершенно иное развитие было у историка Сергея Сергеева (1968 г. р.), автора бестселлеров о формировании российской нации и самовластия. Он рос с пьющим отцом в небогатой московской семье, где не было даже цветного телевизора и стиральной машины, а вещи временами приходилось сдавать в ломбард. С детства Сергеев не имел особых оснований любить советскую систему. Его раздражали мелкие школьные покушения на свободу (митинг после урока, принудительная уборка класса, обязательный культпоход в Музей Ленина). Дед, пострадавший от коллективизации, ругал Сталина. Отец, отсидевший за то, что в пьяном виде толкнул милиционера, желал расстрелять всех коммунистов. Но вплоть до студенческих времен интеллектуальное развитие самого Сергея отличалось скорее склонностью к эскапизму, чем к протесту. Он хотел стать историком и мало интересовался современностью. Перелом во взглядах произошел на историческом факультете Московского педагогического института под воздействием известного националиста профессора Аполлона Кузьмина. Сергеев двинулся вслед за ним (и за любимым Федором Достоевским, за его политическими воззрениями). В частности, при обсуждении взглядов славянофилов он решил, что, раз эта теория советской идеологией трактуется как реакционная, значит, на самом деле она правильная. Отсюда выходило, что в прошлом Россия шла по верному пути, но революция 1917 года все погубила. Этот подход, в свою очередь, привел даже к «историософскому антисемитизму», как сам Сергей Михайлович определил систему своих ранних воззрений. Главным виновником революции он счел либеральную и левую интеллигенцию, политическая стратегия которой определялась еврейским влиянием и масонскими конспиративными связями. Как признавал сам Сергеев, примерно в 19 лет он пришел к черносотенству. Поскольку в это время уже начиналась перестройка и стали возможны разные вольности, Сергей Михайлович стал заявлять о своих взглядах даже на семинарах по истории СССР.

«Историософский антисемитизм» не отрицал общения и дружбы с евреями. Общество «Память», отличавшееся отнюдь не «историософским антисемитизмом», Сергееву не понравилось. По большому счету его как историка интересовал поиск особого пути России, а не антисемитские действия. Сергеев стал все больше публиковаться, в частности, в газете «Литературная Россия», в журналах «Москва» и «Наш современник». Либералов, готовых согласиться с распадом страны, чреватым всеобщим хаосом, он считал даже опаснее коммунистов. К 1991 году откровенно встал на имперские позиции и поддержал ГКЧП. Гайдаровскую экономическую реформу не принял. Но к концу «лихих девяностых» обнаружил, что положение в стране налаживается, рынок работает и у тех людей, которые раньше бедствовали (у него самого, в частности), появляются доходы. Страна окрепла, недостатки, порожденные советской системой, остались в прошлом. Таким образом, объективное признание позитивных реалий содействовало дальнейшей эволюции взглядов. В итоге она растянулась на десятилетия и привела в начале 2000‑х к попытке соединить национализм и демократию, а в 2022 году к отказу от национализма. Книги, написанные Сергеевым в последние годы, отличаются, по оценке самого автора, либеральным подходом к истории. В частности, они характеризуются однозначным осуждением многовекового русского самовластия [Сергеев. Интервью].

Министр по антимонопольной политике Илья Южанов (1960 г. р.) рос в коммуналке, в небогатой семье. В детстве был обычным советским ребенком, даже огорчался, что в пионеры не сразу приняли. «Я рос не обгоняя общество». Именно так – четко и лаконично – он объяснил мне общую логику своего развития. Правда, сразу после окончания школы хотел ее обогнать, поехав из Ленинграда поступать в МГИМО. Но посмотрел, что за люди среди абитуриентов (внучка министра обороны, например), как одеты, на каких машинах приезжают, и вернулся в Питер, в Ленгосуниверситет. С тех пор жизнь представлял в виде эскалатора, везущего вверх: кандидатская, докторская, заведование кафедрой… В партии не состоял, комсомольскую работу не любил, но и самиздат не читал. Илья Артурович хорошо учился, знал французский, слушал французское радио, ко второму курсу хорошо понимал провалы советской экономической системы, но по-настоящему любил футбол и хоккей. Даже отличником стал из спортивного азарта: пятерку воспринимал как победу над противником [Южанов. Интервью; Южанов 2025: 47].

Экономист Евгений Гонтмахер (1953 г. р.) вырос во Львове в семье с сильными коммунистическими традициями. По материнской линии он имел польские корни и решил изучать язык. А знание языка на Западной Украине позволяло слушать польское радио и читать польские газеты. Там было меньше цензуры, чем в советской печати, что позволяло получать адекватную информацию о жизни на Западе. Коммунистические взгляды и симпатии к Западу долгое время сосуществовали, порождая представление о необходимости конвергенции, которое позднее ушло под воздействием Гайдара [Гонтмахер. Интервью].

Журналист Андрей Колесников* (1965 г. р.) рос в семье высокопоставленного сотрудника ЦК КПСС и дочери репрессированного в годы большого террора архитектора (Давида Трауба). Отец был честным коммунистом, верил в систему. Однако его честность и специфика маминой биографии определяли вольнодумную среду общения, что сильно влияло на мировоззрение сына. Среда иронично относилась к советскому строю. Отец хмурился, но терпел. Из-за таких противоречий у Андрея Владимировича возникло раздвоенное сознание, державшееся довольно долго, поскольку политика была для него вторична по сравнению с возможностью читать Мандельштама или Пастернака. Колесников эволюционировал вместе со страной и окончательно отошел от советских догм уже под воздействием Гайдара [Колесников. Интервью].

Экономист, руководитель лаборатории РАНХиГС Андрей Белых (1956 г. р.) рос в семье заведующего кафедрой научного коммунизма Ленгосуниверситета. Казалось бы, отцовское влияние «главного научного коммуниста» города трех революций должно было сделать Андрея Акатовича убежденным сторонником советской системы, однако идеологического давления на сына отец не оказывал, и тот постепенно прошел во взглядах от мировоззрения «Ленин хороший, Сталин плохой» до понимания неэффективности советской хозяйственной системы, которое в полной мере сложилось уже в перестроечные годы [Белых. Интервью].

Олег Хархордин (1964 г. р.) – ректор Европейского университета в Санкт-Петербурге в 2009–2017 годах – отмечал, что его трансформация сознания определялась скорее не наукой, а стилем жизни. Олег учился в английской школе, куда временами привозили для общения иностранных школьников и студентов. Они были хорошо одеты, хорошо пахли, дарили пластинки, которых у нас не имелось, и вели себя раскованно, не спрашивая, что можно делать, а что нет. Это привлекало и заставляло думать, хотя в школьные годы Хархордин все же верил советской пропаганде. Шоковая ситуация случилась в 1983 году. Знакомая итальянка, узнав от него, что переписка между свободным миром и страной за железным занавесом может пресекаться, вдруг спросила: «Как можно жить в подобном мире?» Хархордин говорил мне, что осознал тогда, насколько мир наш и впрямь не такой, каким должен быть. Есть честная жизнь, существующая в контркультуре, и есть официоз с двойными стандартами. Студентом Олег Валерьевич подрабатывал в баре: крутил диски, делал бутерброды. Платили ему неформально. Заработки могли соответствовать окладу профессоров экономического факультета. Реалии бара полностью расходились со всем, чему эти профессора учили Хархордина [Хархордин. Интервью].

У Дмитрия Панкина (1957 г. р.) – руководителя Федеральной службы по финансовым рынкам – осмысление капитализма, наоборот, пришло через научную теорию. Сначала все было как у Хархордина: во французской школе Панкин мог общаться с делегациями из‑за рубежа и постепенно понял, что такое капитализм на самом деле. Но перелом во взглядах произошел за годы учебы на экономическом факультете Ленгосуниверситета. Противоречия, обнаруженные в трудах Маркса, заставили Дмитрия Владимировича приняться за проработку томиков «буржуазных классиков». И тогда стало ясно, что марксизм – это схоластика. Тем не менее окончательный выбор в пользу капитализма Панкин сделал лишь в перестроечные годы, когда стало ясно, что социализм с человеческим лицом не работает [Панкин, Интервью].

Ленинградский журналист Андрей Радин (1966 г. р.) вырос на Колыме, куда поехал его отец, чтобы подзаработать. Денег в семье было много, а альтернативной информации – мало. В итоге Андрей долго оставался лоялен системе. Когда умер Брежнев, он даже плакал, беспокоясь, что ж будет со страной без вождя. Перелом произошел в армии. Радин служил радистом и ночами слушал зарубежные голоса: было время, чтобы получить новую информацию [Радин. Интервью].

Журналист и историк Даниил Коцюбинский (1965 г. р.) в юности под влиянием мамы, чей отец, философ-марксист, был репрессирован по «бухаринскому делу», пришел к характерному для шестидесятников взгляду «Ленин хороший, Сталин плохой». В семейных спорах между мамой и папой, регулярно слушавшим зарубежное радио и придерживавшимся антисоветских взглядов, Даниил Александрович стоял сначала на маминой стороне. Но во время срочной службы в армии [подробнее см.: Травин 2024: 371–382] сам стал в полной мере антисоветчиком, поскольку увидел наиболее отвратительные черты системы [Коцюбинский. Интервью].

Директор Института права имени принца Петра Ольденбургского (2013–2023) Аркадий Гутников (1967 г. р.) – сын руководителя КБ Ленинградского оптико-механического объединения, одного из ведущих и наиболее привилегированных предприятий советского ВПК. В семье не интересовались политикой. Память о блокаде была столь значимой, что доминировало представление «лишь бы не было войны». Но так или иначе информация о жизни на Западе в семью проникала, и мама могла сказать отцу, что на столь высокой, как у него, должности в Америке доходы были бы на порядок выше. Тем не менее у семьи имелись трехкомнатная квартира (отдельная комната у Аркадия), скромный автомобиль и небольшая госдача в летнем домике, что в основном удовлетворяло потребности. Несколько ироничное отношение к маразму вождей сформировалось еще в школьные годы, но серьезные размышления о кризисе советской системы и о том, что «так жить нельзя», начались у Аркадия Борисовича лишь в институте под воздействием друзей [Гутников, Интервью].

Леонид Лимонов (1959 г. р.) – генеральный директор «Леонтьевского центра» – уже в школьные годы стал понимать, что жизнь вокруг серая, скучная, лицемерная, но интерес к политическим вопросам оставался у него всегда на втором месте в сравнении с интересом к литературе и коллекционированию. Будучи экономистом, Леонид стремился расширить свои гуманитарные знания, ходил на филфак учить греческий и латынь, на матмех – изучать логику. Ездил в археологические экспедиции. Однажды ради экспедиции в Тыву отказался от соблазнительной поездки в Югославию. Покупал старые журналы и читал в них острые полемические статьи XIX века. Хотел даже получать второе гуманитарное образование. В общем, стремился сделать все возможное для того, чтобы расцветить унылую жизнь. В КПСС не вступал, надеялся быть доцентом, карьеры не делать, но зато в свободное время заниматься по-настоящему интересными делами [Лимонов. Интервью].