Среди моих собеседников были и семидесятники, которые хотели поддерживать социалистическую систему. Они стремились идентифицироваться с Советским государством, искренне считая его своим. В некоторых случаях эта идентификация происходила успешно и, как ни странно, даже помогала мягко перейти из советского мира в постсоветский, сохраняя карьерные возможности и уверенность в верности избранного пути. Но в других случаях объективный анализ проблем, с которыми приходилось сталкиваться, рано или поздно приводил к отторжению системы и к такой оппозиционной деятельности, которую один из моих собеседников назвал симулякром революционности.
Александр Потехин (1961 г. р.) – секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ в 1990–1991 годах и вице-губернатор Санкт-Петербурга в 1998–2001 годах – всегда считал себя марксистом, но при этом, как комсомольский активист, энергично способствовал встраиванию ВЛКСМ в рыночную экономику. Александр Владиславович не видит противоречия между коммунистической идеологией и развитием центров НТТМ, которые являлись формой приватизации финансовых потоков в позднесоветское время. Потехин считал, что, поскольку советская система находилась в кризисе, необходимо было создавать своеобразные «красные островки», помогающие мягкой трансформации. Он даже писал об этом секретарю обкома КПСС, но партия оказалась хуже готова к переменам, чем комсомольская молодежь. В целом же Потехин рассматривал коммунистическую идеологию как вариант гуманизма, близкого раннему христианству, и относился к ней без присущего старшим догматизма. Он считает, что благодаря гибкому подходу постсоветская система получила умелых и энергичных людей из комсомольского актива, которые в противном случае не реализовались бы [Потехин. Интервью].
Антон Губанков (1965–2016) – директор Департамента культуры Минобороны – в детстве («сидя под столом») слушал разговоры диссидентствующих взрослых и формировал критический взгляд на советскую систему. Но этот взгляд породил примерно к четвертому-пятому классу школы иррациональный ужас: вдруг все рухнет, вдруг не останется никакой системы координат, позволяющей ориентироваться в мире? Отец, несмотря на свои почти диссидентские взгляды, уверял сына в том, что Россия вертится в порочном круге, из которого нет выхода: человек, знающий историю, может даже не читать газет, поскольку все повторяется. Из осознания подобной «порочности» неизбежно вытекал конформизм. Отец хотел для сына спокойной научной карьеры. В итоге Антон Николаевич пришел к выводу о том, что самого себя, свою внутреннюю свободу можно сохранить и в советской системе, играя по созданным ею правилам. Он стал комсомольским активистом, стараясь сочетать стремление к свободе с поддержкой великой державы. Учеба на французском отделении филфака Ленгосуниверситета способствовала зарубежным поездкам, из которых удавалось привозить хорошие вещи [Губанков. Интервью].
Григорий Юнин (1964 г. р.) – сотрудник Счетной палаты РФ, – обнаружив еще в молодые годы, сколь хаотична советская жизнь на бытовом уровне, пришел к выводу не о необходимости преобразований, а, напротив, о важности укрепления государства. Его он рассматривал в качестве последнего защитника простого человека, в виде скрепы, способной предотвратить хаос всеобщий. Ведь если система не распадается вовсе, значит, есть что-то прочное, что-то надежное, что-то удерживающее нас от распада! Юнину нравились мощь и большие размеры страны. Историю, пропитанную кровью, и масштабы страны он между собой не связывал. Проблема советского государства виделась ему в том, что оно не смогло сделать себя эстетически привлекательным для масс. Хотелось создать привлекательное и сильное государство, очищенное от неэффективной марксистской идеологии, заведшей Россию в тупик. Западные государства, происходившие от древнеримской цивилизации, виделись ему более эффективными. Однако, как отмечал сам Юнин в нашем разговоре, подобные взгляды его ровесники обычно не разделяли. Он был одинок со своим государственническим увлечением [Юнин. Интервью].
Николай Преображенский (1958 г. р.) к «Архипелагу ГУЛАГ» отнесся отрицательно, как к откровенной антисоветчине. Он верил в коммунистические идеалы, воспитывался в традициях ХХ съезда КПСС и в старших классах школы занимал пост секретаря комитета комсомола. Экономика его мало интересовала, и про то, что в СССР низкий уровень жизни, он долгое время вообще не задумывался. Но в 1973 году Николай был шокирован двумя обстоятельствами. Во-первых, культом личности Брежнева, который вдруг стал напоминать сталинский. Преображенский говорил мне, что для него культ стал личной трагедией. Он решил вообще не упоминать имени генсека, чтобы не поддаваться культу. Но это сформировало серьезную проблему: куда идти после школы? В общественные науки, к которым Преображенский испытывал склонность, нельзя, поскольку там ведь придется врать. Во-вторых, шоком стал пиночетовский переворот в Чили. Обнаружилось, что «наших» там бьют и СССР ничего не может поделать. Рушился миф о могучем революционном движении, вдохновлявший шестидесятников. Постепенно Николай Александрович начинал все больше читать серьезных исторических книг и все больше обнаруживал, что пропаганда врет. Обнаруживалась и трансформация советского коммунистического образа жизни в буржуазный: в зарубежных компартиях существует партмаксимум (ограничения на доходы вождей), а у нас номенклатура все больше отрывается от народа. Хотя Преображенский остался сравнительно левым человеком по своим политическим взглядам, вышло так, что советская система оттолкнула своего искреннего сторонника [Преображенский. Интервью].
Трагическая чилийская история оказала радикальное влияние и на взгляды писателя Марины Шаповаловой (1961 г. р.), но совсем иначе. Она в детстве была фанатом Чили и левого президента Сальвадора Альенде, поэтому приход Пиночета приняла как трагедию. Разобраться в том, что к чему, до 1985 года было трудно, но затем появилась информация о «чикагских мальчиках» – экономистах-реформаторах пиночетовской эпохи. Одновременно созрело представление о том, что социализм как система работать не может, поскольку человеческую природу не переделать. Марина Викторовна (экономист по образованию) стала много читать и от «чикагских мальчиков» перешла к Чикагской экономической школе, Милтону Фридману и принятию либерального учения в целом [Шаповалова. Интервью].
Профессор-историк Борис Колоницкий (1955 г. р.) ощущал с раннего возраста серость советской системы и искал ей альтернативы. Когда учился в старших классах школы, прошел через так называемое коммунарское движение, был членом ленинградской «Фрунзенской коммуны» – яркого шестидесятнического проекта, сумевшего заинтересовать и многих представителей следующего поколения [Соловейчик 2017]. До сих пор Колоницкий вспоминает о творческом духе, царившем в ней, и о своеобразном чувстве принадлежности к духовной элите общества. В то время, по его оценке, левым было быть круто, и Борис был левым. «Если бы послали воевать с Пиночетом, я бы пошел. Для меня был важен интернационализм», – рассказывал Борис Иванович. Но при этом отмечал в нашей беседе, что, если бы в институте в годы его учебы возникли левые волнения, он бы их поддержал. Со временем прагматизм все же возобладал. В основном под влиянием изучения истории. Ныне Колоницкий – один из лучших в России знатоков событий 1917 года [Колоницкий. Интервью].
Социолог Владимир Костюшев (1955 г. р.) учился на историческом факультете Ленинградского педагогического института и входил в небольшую группу молодых людей, считавших брежневский режим несправедливым и антикоммунистическим. Они думали о возрождении чистоты ленинского социализма, а капитализм отвергали. Их привлекали еврокоммунизм и социализм с человеческим лицом, а позже – польское движение «Солидарность». Члены группы готовились выпускать самиздатские листки. Искренне задавались вопросом, имеет ли моральное право жениться борец с Системой, если впереди у него лагеря. Но постепенно «революционная деятельность» завершилась сама собой. Все повзрослели, разъехались учительствовать. У самого Костюшева революционный поиск трансформировался в научную работу [Костюшев. Интервью].
Петербургский профессор-экономист Кирилл Борисов (1958 г. р.) отмечал, что, поступая в Ленгосуниверситет, в целом поддерживал советскую систему, но видел, насколько много в ней лжи, особенно «по комсомольской линии». К третьему курсу он более четко определил свою позицию как марксистскую, но стал при этом сторонником рыночного социализма. Дружил с диссидентом и не попал вместе с ним под «политическое дело» лишь потому, что в это время увлекся любовным романом. Вопрос о выборе между рыночным социализмом и капитализмом Кирилла Юрьевича в то время не интересовал. У него не было потребности иметь законченные, четкие убеждения, поскольку в брежневскую эпоху требовалось лишь в целом определиться с направлением усовершенствования общества (по рыночному пути или нет), а слишком далеко заглядывать вперед не имело смысла [Борисов. Интервью].
Борис Львин (1961 г. р.) подчеркивал, что оттепель для нас была своеобразной «черной дырой». Нам говорили о войне, о Гагарине, но не о разоблачении сталинизма. Борис как-то раз, учась еще в девятом классе, обнаружил в школьной библиотеке материалы XXII съезда КПСС, где оказалось фактически изложено все то, что было закрыто для широких масс из материалов разоблачительного ХХ съезда. Поиск истины продолжился через пару лет в институтской библиотеке. Львин изучал журналы времен НЭПа, пытаясь разобраться, существовала ли альтернатива сталинской модели экономики. На этом пути он добрался и до материалов процесса Бухарина–Рыкова. Вплоть до 1985 года Борис Михайлович оставался человеком левых воззрений и даже созданный им клуб «Синтез» хотел именовать марксистским. Но затем Львин быстро эволюционировал в сторону либерализма [Львин. Интервью].
Депутат Государственной думы в 1994–2003 годах Вячеслав Игрунов (1948 г. р.) по возрасту ближе к шестидесятникам, но я приведу его рассказ, поскольку он интересно описывает свой путь от марксизма к либерализму в интервью журналисту Глебу Мореву. «Засели за Маркса, за Энгельса, а в мае 1966-го – „Государство и революция“ Ленина, которая произвела совершеннейший переворот в нашем сознании. Потому что до этого мы философствовали, и это было очень хорошо, это философствование позволило нам выстроить какие-то правильные подходы, мы думали о том, что есть революция, дурно это или хорошо, но уже с самого начала мы как бы отказались от идеи двигаться в сторону революции очень быстро. 14 февраля 1966 года мы такой девиз для нас записали с моим товарищем Анатолием Гланцем: „Преклоняться, но отрицать“. Это касалось Энгельса, Маркса, их философских представлений. Ну и прежде всего диалектики, которая подталкивала к революционности, а наши философские представления говорили о том, что это бессмыслица, что развитие общества должно идти эволюционным путем. <…> Да, мы не стали еще антиреволюционерами, но мы стали уже нереволюционерами. <…> То, что революция – нечто неестественное, еще не зло, но уже неестественное, было принято. <…> Вдруг, я читаю, и аргументация Бернштейна совпадает с моей. Вот с эволюционной концепцией, что нельзя давать людям, не имеющим образования, власть в руки, нельзя им отдавать всю жизнь общества и государства, если они к этому не готовы, не знают, как это делать. Это же сложная вещь! И то, что вы ломаете, вы просто… ведете к деградации общества. К деградации жизни. И ваша, гражданин Владимир Ильич, позиция – это позиция убийственная. И вы не построили социализм не потому, что Сталин там что-то извратил, а потому, что марксистские посылки не могли привести ни к чему другому. <…> Когда я начинаю изучать историю, я говорю: батюшки, во времена перехода от капитализма к социализму рабочий класс не был никаким прогрессивным классом! Это был класс разрушителей. Они делали это, это и это. Следовательно, вообще все, что заложено марксизмом, является ложной посылкой. <…> И вот ты становишься либералом, отвязным, радикальным» [Морев 2017: 199–201].
Яркий пример семидесятника, легко отказавшегося от левых идей своей юности ради политической карьеры, – известный единоросс Андрей Исаев (1964 г. р.). В студенческие годы он был сторонником идеи общинного социализма. Как отмечает хорошо знавший его историк Александр Шубин, «Исаев все яснее осознавал себя бакунистом. Первое время это не мешало ему считать себя также марксистом и ленинцем» [Шубин 2006: 24]. Более того, он, по-видимому, считал себя еще и активным революционером: «В январе–феврале 1986 года Исаев склонялся к идее немедленной ликвидации бюрократической надстройки и революционного перехода к свободной конкуренции коллективизированных предприятий [там же: 31–32]. Вряд ли у нас есть основания полагать, что Исаев был не искренним. Однако со временем выяснилось, что вычитанные из книг бакунинские идеи в новом обществе не востребованы, а «бюрократическая надстройка» успешно функционирует даже после падения советской системы. И вот Исаев стал одним из ключевых функционеров «Единой России», реализуя на практике совсем не то, о чем мечтал в юности. Идеи семидесятника сравнительно легко оказались спрятаны в «сундук». Зато появились высокий статус, доходы и возможность влияния на власть.