Андрей Илларионов рассказывал мне такой случай из своей школьной жизни. Дети расшалились на перемене. Кидались друг в друга портфелями. Один – угодил вдруг в стоявший неподалеку бюст Ленина. Ильич пошатнулся и рухнул. Раскололся на мелкие части. Мальчишки замолкли в ужасе от совершенного ими святотатства. Несколько страшных мгновений стояла полная тишина, но затем вдруг раздался голос: «А внутри-то пусто…» [Илларионов. Интервью]

Рано или поздно подраставшие семидесятники обнаруживали, что советская система внутри абсолютно пуста. Она представляла собой среду, в которой можно было худо-бедно существовать при общем понимании смысла. Смысл этот, как бюст Ильича, казался до поры до времени цельным. Но вдруг по нему начали пробегать трещины. Смысл исчезал, и обнаруживалось вдруг, что внутри системы нет ничего.

Что же это были за трещины? Как и почему рушился «бюст вождя»? Если среда существования для всех советских людей, в общем-то, была единой, то трещины у каждого оказались разными. До проведения серии интервью с семидесятниками я даже не представлял себе, насколько сильно варьировались у представителей моего поколения личные обстоятельства, раскрывавшие им глаза на суть нараставших в системе проблем. Кто-то был равнодушен к нехватке товаров, но не мог пережить откровенной пропагандистской лжи. Кто-то был индифферентен к современности, но не мог простить системе ее людоедского прошлого. Кто-то готов был адаптироваться к двоемыслию, но не ко все более очевидному отставанию СССР от Запада. А кто-то вообще не принимал советскую систему как таковую, поскольку рос уже без всяких иллюзий. С этой последней категории семидесятников я и начну обзор «трещин».

Для некоторой части моих собеседников все однозначно определялось историей семьи. У них не было никаких сомнений в преимуществах Запада.

Председатель Петербургского городского совета (1991–1993) Александр Беляев (1953 г. р.) с детства от бабушки знал, что семья до революции жила хорошо, имела прислугу (няню, садовника, истопника). Другая семейная линия была крестьянской, но зажиточной: дед имел маслобойню. В сталинскую эпоху по родственникам прокатились репрессии, уровень жизни выживших резко снизился, поэтому любви к советской системе в семье не было. «Я был зачат на радостях после смерти Сталина», – иронично комментирует он дату своего рождения (09.12.1953). Армейские впечатления укрепили критический настрой: стало ясно, сколь лживы пропагандистские штампы о национальной гармонии. В университете Беляев пытался создать что-то вроде антисоветской организации, но далеко это дело не зашло: возобладал семидесятнический прагматизм. Он окончил вуз, преподавал политэкономию, вступил в КПСС, был парторгом кафедры в перестройку, но при этом понимал, что социализм противоречит человеческой природе. В нашей беседе Александр Николаевич вспомнил любопытный эпизод. Он был в близких отношениях с дочерью секретаря обкома КПСС, и тот как-то раз приехал к нему на дачу. Посмотрел и сказал: «Хорошо вам, земля своя. Я-то „грядку“ мигом потеряю, если переведут на другую работу» [Беляев. Интервью].

Ленинградский профессор-востоковед Николай Добронравин (1961 г. р.) рассказывал, что семья его матери после Второй мировой войны жила некоторое время в Австрии. Сохранились воспоминания об этой жизни, о том, например, что такое настоящее австрийское кафе. Вернувшись в СССР, семья несколько лет существовала, продавая привезенную из‑за границы одежду. Это возвращение было для всех шоком. Поэтому у Николая Александровича с раннего детства не имелось никаких сомнений относительно того, что жизнь на Западе складывается лучше, чем у нас. Об этом постоянно говорили в семье, и, естественно, не велось споров о социализме с человеческим лицом и тому подобных «странных» вещах [Добронравин. Интервью].

А вот история ленинградского профессора-экономиста Андрея Заостровцева (1956 г. р.): «Бабушка воспитывала меня своими рассказами о жизни до революции. Ее дед владел отелем на центральной площади города Луги. Сейчас прямо на месте той гостиницы расположена местная администрация. Моя нелюбовь к коммунизму сложилась под влиянием бабушки. Летом мы всегда жили в Луге, в доме, который удалось чудом сохранить после конфискации семейного имения в Царском селе. На нашем участке было две постройки. Но до революции семье принадлежали и два соседних участка. Бабушка, рассказав о масштабах прежних владений, с детства посеяла во мне чувство человека, обворованного злодеями. В итоге я всегда, смотря советские фильмы о Гражданской войне, „болел“ не за красных, а за белых. Я, наверное, был единственным зрителем, радовавшимся, когда Чапаева в известном фильме потопили в Урал-реке» [Заостровцев. Интервью].

Для некоторых много значили учителя. Вот как сформировались взгляды президента Грузии Михаила Саакашвили (1967 г. р.): «У меня были хорошие учителя. К примеру, учительница французского Мари Чавчавадзе воспитывалась при дворе Николая II. Долго жила после революции во Франции. <…> Она была жутким ненавистником советского государственного строя. И очень четко формировала во мне инстинкт свободы. Так же как мой учитель английского Гела Чарквиани, который был в свое время образцом сторонника либерализма» [Буракова 2011: 29].

Первый вице-премьер правительства РФ (1997–1998) Борис Немцов (1959–2015) называл себя латентным антисоветчиком, а не системным. Скептическое отношение к советской власти у него появилось рано. На Бориса Ефимовича сильно повлиял в этом плане дядя – мамин брат, да и сама мать учила сына, что если есть выбор между карьерой и принципиальностью, то надо выбирать принципиальность. Отец, правда, говорил обратное: «Твоя мать не знает, когда надо вовремя поднять руку». Поэтому папа оказался успешным по советским меркам человеком, а мама – не очень. Сам Немцов спокойно и иронично относился к пребыванию в комсомоле, писал всякие требуемые системой тексты, но активности никогда не проявлял. Действовал по принципу: «Партия сказала: „Надо!“, комсомол ответил – „Нет!“» В детстве он верил стандартной телевизионной пропаганде типа «Ясное небо над Манхэттеном, но невесело жить простым американцам», однако под воздействием дяди стал значительно адекватнее смотреть на вещи. Выбор жизненного пути во многом так же определялся советом дяди, согласно которому надо заниматься тем, что не зависит от неблагоприятных условий, существующих в твоей стране. Поэтому Немцов выбрал физику, а не социальные или гуманитарные дисциплины, которые в СССР не могли нормально развиваться. Физикам со времен Лаврентия Берии позволялось больше, чем другим людям. В итоге научная карьера Немцова была сравнительно успешной, притом что обычно не приходилось «поднимать руку» в тех случаях, когда делать этого не хотелось. Борис Ефимович уже в молодые годы зарабатывал как профессор, поскольку работал на советский ВПК, стремившийся противостоять американской программе «звездных войн» [Немцов. Интервью].

В ряде случаев на семидесятника воздействовали не «глубокие корни», а события недавнего прошлого. Например, свободолюбивые или откровенно диссидентские взгляды родителей, сформировавшиеся в эпоху оттепели. Ленинградский журналист Владимир Грязневич (1953 г. р.) вырос в интеллигентной семье гуманитариев: отец – знаменитый арабист в Институте востоковедения, мать – профессор китайской филологии. О порочности советской системы, противоречащей здравому смыслу, они не побоялись рассказать сыну в 1968 году. К искренности, по-видимому, располагал весь образ жизни семьи, где постоянно присутствовал самиздат. В 1970 году у них на квартире даже пел сам Александр Галич. Шестидесятники, по мнению Владимира Петровича, считали, что даже молчать в такой социальной системе аморально. И им самим эта проблема воспринималась чрезвычайно болезненно [Грязневич. Интервью].

Подобным же образом семья воздействовала и на формирование Андрея Илларионова* (1961 г. р.). Влияние семьи Андрей Николаевич ставил на первое место. Она формировала важное для либерала чувство собственного достоинства. Родители обсуждали все важные вопросы в присутствии детей, давали понять, что такое хорошо и что такое плохо (например, отец с отвращением относился к игре в солдатики, как и ко всему, что связано с войной). К 14 годам Илларионов уже имел представление о сталинизме. В 17 лет понимал преимущества капитализма. А за время недолгой работы в райкоме комсомола получил еще и эмоциональный шок, отвративший от советской системы. Активисты порой выезжали «на природу», чтобы расслабиться, и Андрею довелось поглядеть, как это происходит. Зрелище было столь мерзким, что Илларионов решил больше не иметь дел с комсомольским активом. Хотя родители говорили ему о важности компромиссов, он видел, что сами они бескомпромиссны в принципиально важных делах [Илларионов. Интервью].

Похожий шок от наблюдений за активистами получил Дмитрий Васильев (1962 г. р.). В советское время Дмитрий работал лектором ЛДМ и хорошо знал комсомольский актив, поэтому больше склонялся к научно-практической работе. Экономическими исследованиями занимался еще студентом. Видел приписки, липовые отчеты. Получал реальные знания о провалах советской экономики и от отца – экономиста, изучавшего систему бытового обслуживания. А от деда получал знания о сталинских репрессиях. Быстро понял, что в политэкономии социализма нет логики. Какое-то время Васильев хотел написать настоящую теорию социализма, но больше все же заинтересовался практикой. Таким образом, иллюзий в отношении советской системы Дмитрий Валерьевич не имел [Васильев. Интервью].

У писателя Дениса Драгунского (1950 г. р.) рано сформировалось представление о советском неравенстве. В целом подобные представления для семидесятников были нехарактерны, поскольку система отделяла высокопоставленных номенклатурных работников от обычных граждан. Мы не могли наблюдать, как они получают продукты в спецраспределителях, как живут на госдачах, как обставляют мебелью свои квартиры. Да, и где находились эти квартиры, мы не знали. Но семья писателя Виктора Драгунского – отца Дениса – жила в коммуналке, расположенной в подвале элитного московского дома на улице Грановского. Историю страны можно изучать по мемориальным доскам, посвященным тем, кто там жил. Во дворе Денис играл с детьми тех, кто управлял Советской страной и Красной армией. Мог принести ножи от точильщика тете Кате Фурцевой. Слушал рассказы о тайнах элитных семей, о том, как застрелилась жена маршала Семена Буденного, заставшая мужа с любовницей. «Я понял, – рассказывал мне Драгунский, – что мир состоит из принцев и дворников. Мы живем в подвале, а они – наверху». Проникшись подобными настроениями, Денис уже лет в 12 тайком из протеста рисовал триколоры, двуглавых орлов и всякие подобные картинки, противоречащие советской символике. А в девятом классе хотел даже создать антисоветскую группу, но мама запретила, и Драгунский не стал открытым антисоветчиком. Зато лет с 14 читал самиздат. К такому просвещению родители относились спокойно. В результате о преимуществах буржуазной системы, как и об экономических провалах советской, Драгунский имел представление уже к середине 1970‑х. Брежневский режим не рассматривался как жизнеспособный: если не сталинизм, то капитализм. Получив адекватные представления о том, что есть что, Денис Викторович годам к 19 стал аполитичен: «Я сходил с троллейбуса у Большого театра и шел к себе в университет на Моховую. Дул теплый весенний ветер, девушки были красивы, и все остальное мне представлялось совершенно неважным. Новая революция, свержение советской власти не стоят ведь тех страданий, которые принесут. У нас нынче нет голода, нет войны. Есть квартира, машина. Есть Таганка, Эфрос, МХАТ… И ладно» [Драгунский. Интервью].

В еврейских семьях развитие взглядов подраставших семидесятников часто зависело от того, насколько затронул их советский антисемитизм. Учитель истории, автор новаторских учебников Леонид Кацва (1957 г. р.) трансформацией взглядов обязан Шестидневной войне. В тот момент стало ясно, что советская пропаганда врет. Несмотря на это, Кацва и дальше какое-то время сохранял представление о возможности строительства коммунизма. Ему запомнился случай, когда знакомый парень (на пару лет старше) вдруг объяснил, что коммунизм невозможен, поскольку в этой системе не будет стимулов производить товары. Когда Леонид Александрович учился в старших классах, его дед (происходивший из семьи, владевшей до революции в Лодзи текстильными фабриками, но при этом бывший меньшевик, прошедший через ссылки) рассказывал внуку о своей жизни. В частности, он предельно просто растолковал ему разницу между меньшевиками и ленинцами: первые были европейцами, а вторые – азиатами [Кацва. Интервью].

Профессор-политолог Владимир Гельман (1965 г. р.) рос в небогатой семье, где экономить приходилось каждую копейку. Родители никогда не спрашивали его, что подарить на праздник: всегда дарили одежду – полезное, а не приятное. Влезли в долги, чтобы купить кооперативную квартиру и наконец выбраться из коммуналки. Попасть в очередь на бесплатное жилье на работе у отца не смогли из‑за начальника-антисемита. При этом радиоголоса, западное кино и письма от зарубежных родственников, доходившие через третьих лиц, рассказывали о том мире, где люди явно живут богаче. Доступа к самиздату Гельман не имел, но он ему и не требовался для просвещения. В семье порой обсуждался вопрос отъезда за границу, но мама работала на оборонном предприятии, поэтому не имела права на эмиграцию. Хорошо осознавался и тот факт, что в СССР существуют негласные ограничения на поступление евреев в престижные вузы. В итоге Владимир Яковлевич поступил в Политехнический институт, хотя особой склонности к технике не имел. Потом пошел работать на завод, где зарплата всяко была лучше, чем, скажем, зарплата школьного учителя. Но в перестройку Гельман увлекся политикой и полностью сменил характер своей деятельности [Гельман. Интервью].