В перестройку, собственно, и произошло мое реальное взросление – переход от явного эскапизма и стыдливого цинизма к умеренному активизму и еще более умеренной политизации. Синтезировалось все, во мне заложенное, на заседаниях неформального клуба «Синтез», значение которого выходит далеко за пределы обычной клубной деятельности советской эпохи [подробнее см.: Травин 2023б].

Дело было в середине 1980‑х годов – при Горбачеве. Я тогда преподавал политэкономию, писал потихоньку кандидатскую и потому временами заглядывал на экономический факультет ЛГУ, где как-то раз столкнулся с Андреем Илларионовым*, моим бывшим однокурсником. В начале нулевых Илларионов стал известен как экономический советник президента Владимира Путина, но в тот момент был, как и я, никому еще не известен. Впрочем, в отличие от меня, Андрей уже тогда отличался изрядной целеустремленностью. Хотя советская система формировала всех нас так, чтобы мы встраивались в ряды граждан, колеблющихся лишь вместе с генеральной линией партии, некоторым молодым людям удавалось прорываться из системы наружу – в ту сферу, где можно проявлять самостоятельность. Илларионов явно был среди них. Года через два после той встречи он, например, умудрился в Эстонии познакомиться с лидером Народного фронта (НФ) Эдгаром Сависааром и получить от него приглашение на летнюю Школу русскоязычных членов НФ. В то время даже политически продвинутые люди в России толком не знали, что происходит в Эстонии. А Андрей не только нашел лидера НФ в его «логове», но и сумел пробудить к себе доверие. Любопытно, что в итоге он на Школу не поехал (помешали иные дела), а чтобы «место не пропадало», позвонил за пару дней до начала мне, назвал место встречи в Таллинне и отправил на это мероприятие, которое затем открыло мне дорогу на Первый конгресс НФ Эстонии, где впервые в истории СССР состоялся контакт между высшим партийным руководством и неформальным движением.

Это, впрочем, уже другая история, а пока вернемся назад. Андрей сказал мне, что в ЛДМ (Ленинградском дворце молодежи) формируется Клуб молодых экономистов. Я не знал, что там будут за экономисты, но потребность в неформальном научном общении была столь велика, что сразу захотелось зайти в ЛДМ. В университете нас учили плохо. Имелись, конечно, хорошие преподаватели, и они помогали нам как могли. Но идеологическое давление было столь сильно, что на главные вопросы ответов мы не получали, а потому стремились искать их сами. Клубное общение для этой цели подходило оптимально, а начавшаяся уже перестройка позволяла обсуждать не только то, что принято обсуждать в университетских аудиториях.

Тогда трудно было даже догадываться, как много мне даст Клуб молодых экономистов, быстро переименованный в «Синтез», поскольку экономикой мы ограничиваться не хотели. Ключевых членов «Синтеза» я считаю моими истинными учителями, хотя по возрасту мы не различались. Для того чтобы показать, какой народ собрался в том клубе, я забегу вперед и скажу, кто кем впоследствии стал.

Про Илларионова* я уже сказал, хотя к этому надо добавить, что уже в 1993 году Андрей стал советником премьера Черномырдина. Самой высокопоставленной персоной из членов «Синтеза» оказался в конечном счете Алексей Миллер, который четверть века возглавляет «Газпром». Еще надо отметить Михаила Дмитриева. Он давно уже не стремится к известности за пределами узких кругов аналитиков, но в конце 1990‑х годов был первым замминистра труда, а в начале нулевых – первым замминистра экономического развития. Именно Дмитриев разработал концепцию «накопительной» пенсионной реформы. Не той псевдореформы, которая прошла у нас недавно и привела к повышению пенсионного возраста, а настоящей – той, что могла поставить пенсию в зависимость от труда человека и от успешности превращения его сбережений в инвестиции. Еще одна интересная фигура – Дмитрий Васильев. Он, как и я, не был среди ярких членов «Синтеза». Мы с ним больше слушали других, чем выступали, но Васильев уже в 1991 году стал важной фигурой среди реформаторов – зампредом Госкомимущества, то есть «министерства приватизации». Именно Васильев разрабатывал методологию приватизации, и во многом от его работы зависело то, каким образом госсобственность станет частной. Когда приватизация закончилась, Васильев стал формировать российский рынок ценных бумаг, а после него этим делом занимался Дмитрий Панкин – другой наш «коллега» по посиделкам в «Синтезе». И наконец, Михаил Маневич – трагическая фигура, о которой вспоминается с грустью. Миша был одним из самых мягких и обаятельных людей в нашей компании. Даже трудно понять, как ему с этой мягкостью удалось стать вице-губернатором Петербурга. Он был им до 18 августа 1997 года, когда киллер выстрелом с крыши поразил насмерть Маневича прямо в его служебной машине, выезжавшей с Рубинштейна на Невский. Вот уже четверть века Миша лежит на Волковом кладбище рядом с Блоком и Апухтиным. Порой я там бываю и захожу к могиле, но так и не могу себе представить по-настоящему, что рядом с великими русскими поэтами захоронен мой старый добрый знакомый.

Как ни странно, душой клуба и самым интересным его членом был человек, которого сегодня знает лишь узкий круг, – Борис Львин. По сути дела, он его и создал вместе со своим другом Андреем Прокофьевым. Андрея давно уже нет, и трудно о нем что-то сказать, кроме того, что он попытался рано и не очень успешно уйти в бизнес. А Боря заслуживает длинного рассказа, который мне, увы, не по силам, поскольку я в те годы глядел на него снизу вверх, и это, наверное, мешало сблизиться. Уже в самом начале реформ Львин уехал в Америку, но не в эмиграцию, а для работы; сначала в МВФ, а затем во Всемирном банке. С тех пор мы виделись редко, но во времена «Синтеза» я научился у Львина большему, чем у всех профессоров, учивших меня в университете. Борис обладал оригинальным мышлением. Поражали тогда даже не столько ответы на важные вопросы, сколько сама их постановка. Львин, например, предсказал распад СССР еще в конце 1980‑х годов. А я в те годы представить себе не мог, что такое возможно. Борис понимал ход истории, тогда как остальная масса людей (включая меня) в лучшем случае могла выучить основные ее вехи. Борис хорошо знал Польшу и самостоятельно изучал польский язык. Сегодня кажется, что Польша для нас неважна, но тогда именно поляки прокладывали путь к реформам, и то, что мог рассказать нам Львин, мало кто мог знать во всей России даже среди специалистов. Еще студентом я слушал профессора, считавшегося таким специалистом, и думал, будто европейские соцстраны – это скучища. А Львин открыл для меня этот мир по-настоящему. В 1990‑х годах я много читал о Центральной и Восточной Европе и много писал о ней сам. Но смог это сделать потому, что в 1980‑х был «студентом» у Львина, хотя, конечно, не только у него.

О Чехословакии времен Пражской весны рассказал в «Синтезе» Николай Преображенский. Он был чуть ли не единственным историком в большом кругу экономистов клуба. И историком блестящим. Слабое здоровье не позволяло Коле писать книги, но моими книгами я ему во многом обязан. И конечно – Дмитриеву, рассказывавшему нам о Венгрии. Он профессионально изучал венгерские англоязычные журналы об экономических реформах, которые к тому времени шли при режиме Яноша Кадара почти 20 лет. Дмитриев прекрасно в них разбирался и был феноменально работоспособен. В 1990‑х годах я трудился с ним над двумя книгами (о банках и о пенсионной реформе), поскольку Миша хотел втянуть меня в свою реформаторскую команду. Но я его доверия не оправдал и ушел в мир иных проблем – скорее историко-социологических, чем экономических.

К числу основных спикеров «Синтеза» надо, конечно, добавить Илларионова*. Он занимался тогда интересными количественными сравнениями экономик разных стран мира и показал нам реальное место СССР с его малоэффективной системой. Я мог тогда лишь поражаться тому, насколько иным стал привычный (по школьным учебникам) мир в интерпретации Андрея. Но когда мы вошли в 1990‑х годах в рынок и нежизнеспособный сектор народного хозяйства рухнул, реальная картина отразила именно то, что демонстрировал в 1980‑х анализ Илларионова.

Молодые люди, собравшиеся в «Синтезе», были очень разными по характеру и по специфике своих интересов. Жизненные пути их потом разошлись. Некоторые рассорились. Еще в 1990‑х возник острый конфликт Илларионова с Дмитриевым. Но за те пару лет, когда «Синтез» эффективно работал, в ЛДМ создалась удивительная атмосфера интеллектуального поиска. Наверное, можно сказать, что все мы говорили на одном языке – на языке, очищенном от идеологических штампов, – и получали удовольствие от самого факта такого общения. Даже те, кто говорил мало, научился этот язык понимать. Я, кажется, не пропустил ни одного рабочего вечера «Синтеза». Меня тянуло туда больше, чем на любой «вечер отдыха». Сама обстановка отведенной нам комнаты была иной, чем обстановка университетской аудитории. Мягкие кресла, стоящие в круг. Демонстративное равенство участников, хотя по уровню своей подготовки мы, конечно же, были не равны. И что еще важнее – интеллектуальное новаторство, отличавшее «Синтез» от вузов, дополнялось аполитичностью. В знаменитом перестроечном клубе «Перестройка» мне было неинтересно: зашел разок, посмотрел на собравшихся там демократов и больше не появлялся. А в «Синтезе» примитивная политизация, которая могла спровоцировать визит госбезопасности, сразу пресекалась. Визитеру, который пытался превратить интеллектуальный клуб в политический отряд борцов за светлое будущее, Прокофьев неполиткорректно указывал на дверь. При этом Львин зазывал к нам всех желающих, вывешивая объявления в «Публичке». Но закреплялся в «Синтезе» лишь небольшой круг людей, тянувшихся к неочевидным интеллектуальным поворотам. Это был наш собственный мир. Узкий и необычный. Но именно тот, что нужен был молодым гуманитариям в то бурное время перемен*.

Политика, правда, пришла в «Синтез», но позже: весной 1990 года, когда атмосфера в стране так переменилась, что клуб выдохся. Точнее, из разных источников стало поступать много новой информации, и привычные формы работы перестали удовлетворять ведущих спикеров. Я бы, конечно, сохранял клуб и дольше. Но это, увы, оказалось невозможно. Новые формы общения были связаны с выборами народных депутатов России. Дмитриев, Илларионов*, Львин, Маневич и Михаил Киселев (еще один член «Синтеза») создали группу независимых экономистов, попытавшись прорваться в новый парламент по пяти ленинградским одномандатным округам. Победить удалось лишь Дмитриеву и Киселеву. Маневич достойно проиграл Никите Алексеевичу Толстому, сыну известного писателя. В ту эпоху (уже никогда не повторившуюся), когда интеллигенция обладала уникальным авторитетом, знаменитый физик с фамилией Толстой был «обречен» на победу. Похожим образом проиграл и Илларионов, которому я помогал вести агитацию на Васильевском острове. Интеллигенция была тогда покорена харизмой Марины Салье, и Андрей в своем округе занял лишь третье место, пропустив вперед еще и коммуниста. Зато Илларионов надолго стал самым популярным мыслителем, вышедшим из нашей среды. И я очень его любил. Но, кажется, без взаимности.