Яркая шестидесятническая духовность, неразрывно связанная с поисками человеческого лица социализма, совершенно не была воспринята прагматичными семидесятниками. Одним из первых понял это в начале 1970‑х проницательный Черняев. Вот его дневниковая запись, сделанная в 1973 году: «Молодежь прагматична, деловита. Готовит из себя специалистов. <…> Работают и живут, ни о чем не думая. <…> И, пожалуй, не молодежь сейчас – „носитель потребности в идеях“. Скорее „поколение комбатов“, людей, вышедших из войны и торопящихся сделать все, что могут, чтобы не допустить <…> утечки духовности» [Черняев 2008: 46].

Из этого точного наблюдения я бы, пожалуй, не стал все же делать вывод о бездуховности семидесятников. Скорее надо сказать, что даже духовность этого поколения оказалась деловитой. Вот пример. В Ленинграде имелось знаменитое кафе с неформальным прозвищем «Сайгон», где тусовались шестидесятники, часами ведшие там споры о судьбах отечества. Воспоминаниями о том времени наполнен ныне огромный том. И есть там, в частности, любопытные странички, написанные игуменом Григорием, которого в миру звали Вадимом Лурье (1962 г. р.). Он прагматично подошел к проблеме духовности, став в конечном счете не только священником, но и автором ряда историко-культурных исследований. Еще в 1970‑х Лурье приходил в «Сайгон» с книгами, садился на подоконник и начинал работать. «Биография действительно независимого ученого при советском строе, – отметил игумен в своих записках, – больше всего зависит вовсе не от успеха борьбы с ненавистными коммунистами, а от успеха борьбы с любимыми друзьями и собственным желанием проводить время с ними, а не с книгами» [Лурье 2009: 422]. Я бы добавил к этому еще и неизбежную борьбу с ленью, апатией, жизненным разочарованием, а также всякими соблазнами.

Семидесятники в основном стали не мечтателями, а профессионалами. Эдакими постсоветскими яппи. Как в хорошем, так и в плохом смысле этого слова. Их творческий порыв, как правило, был сильно приземлен. Они не стремились своротить горы, но тихо копали под ними свой тоннель. От сих до сих. От забора до обеда, как говорилось в одном армейском анекдоте.

Кончено, профессионализм не может быть отличительной чертой одного лишь поколения. Шестидесятникам он тоже был свойственен. Но поколенческие черты наложили на него свою особенность. Шестидесятник много внимания уделял слову, поскольку формировался в эпоху, когда идеология еще способна была убеждать массы, а значит, публичное выражение взглядов являлось сильным оружием. Для семидесятника же не слишком важна публичная фиксация взглядов. Это поколение больше манипулирует массами, чем убеждает их. В политике оно привержено скорее хитрым политтехнологиям, нежели прямому и искреннему общению с избирателями. В маркетинге оно напирает на рекламу, стремясь продать (а то и «втюхать») товар покупателю, обеспечивая тем самым полные прилавки. В прессе семидесятники больше ценят факт и специализированный комментарий, нежели высказывание авторской позиции, агитацию «за все хорошее» и общие рассуждения. В науке представители этого поколения в основном осуществляют не рискованные творческие прорывы в неведомое, а такие исследования, которые обеспечивают публикации в престижных изданиях, хороший индекс цитируемости и уважение в узком кругу коллег. В литературе они склоняются к тому, что можно назвать беллетристической публицистикой, – к описанию жизни, а не к тем размышлениям о духовных проблемах человечества, которыми прославились русская литература и философия. Шестидесятническая эпоха физиков и лириков ушла в прошлое, и воспоминания о ней непопулярны.

Любопытно в этой связи сравнить биографии президента Владимира Путина и писателя, лидера Национал-большевистской партии Эдуарда Лимонова. Причем не только потому, что они стали антагонистами в политике, а еще и потому, что их юность была чрезвычайно похожа. Оба были неблагополучными подростками. Оба откровенно называли себя шпаной. Оба росли во дворе: один – в питерском, другой – в харьковском. Но Лимонов на девять лет старше. Он формировался как явный шестидесятник, а Путин вырос в эпоху прагматизма. И вот результат. Лимонов в конце 1950‑х годов полагал, что «в Советском Союзе должна быть диктатура шпаны, а не пролетариата. Ведь шпана по праву куда более развитая, ловкая и умная, чем пролетариат». Подросток Савенко (такова настоящая фамилия писателя) не просто мечтал о власти. Он мыслил ее в категориях марксизма (пусть примитивных). Революционные идеи мечтатель обосновывал ссылкой на революционную историю страны. На то, что «у большевиков и Ленина тоже была совсем маленькая банда в 1917 г. Однако они взяли власть» [Лимонов 2005: 272]. И недаром в конечном счете созданную им партию Лимонов назвал национал-большевистской. Этот партайгеноссе весь находился в рамках старой советской традиции. И не добился никакого политического успеха (в отличие от литературного). Идеализированные шестидесятнические представления о том, как с помощью «банды» можно приходить к власти, полностью разошлись с реалиями XXI века. У Путина же никакой такой философии не было. Он не фантазировал в юности насчет власти шпаны. Он взрослел, умнел и наконец выбился из шпаны в чекисты, притом что папа-чекист был как раз не у него, а у Лимонова. Путин пытался добиться лишь того, что можно в конкретных условиях, и, конечно, не мечтал о заговорах и переворотах. Революции он однозначно отрицает и всех революционеров осуждает. Понятно, что при ином раскладе политических событий Путин не стал бы президентом, но, скорее всего, оказался бы успешен в постсоветской России. Комплекс конкретных обстоятельств сложился так, что Путин пришел к власти и привел с собой свою группировку – людей более развитых, умных и ловких, чем столь любимый большевиками пролетариат.

Еще один любопытный пример – два брата Игорь (1947 г. р.) и Анатолий (1955 г. р.) Чубайсы. Старший сформировался в период оттепели, младший – уже после подавления Пражской весны. Игорь активно протестовал в 1968 году. Он прошелся с чехословацким флажком по Одессе и, вернувшись в Ленинград, повесил стенгазету с осуждением оккупации. Это могло кончиться исключением из комсомола и университета. Замяли дело с трудом, но вскоре Чубайс-старший уже донимал каверзными вопросами заезжего лектора [Колесников 2008: 33]. По сей день Игорь Борисович остается примером жесткой оппозиционности. Анатолий Чубайс в разговоре со мной отмечал, что брат оказал на него в юности колоссальное влияние, открыв целые пласты мысли [Чубайс. Интервью]. Но, в отличие от Игоря Борисовича, Анатолий Борисович – пример прагматизма. Он в своей жизни сосредоточился не на демонстрации протеста, а на практическом осуществлении реформ. Чубайс-младший всегда был готов к заключению компромиссов ради реализации целей и готов был работать в той системе, которая противоречит его убеждениям. Крохотный шанс на практический успех ему важнее пышной декларации взглядов. Знаменитая программа массовой приватизации Чубайса вся была построена на компромиссах и подвергалась критике с разных сторон, но, как бы мы к ней ни относились, надо признать, что в организационном плане это одна из немногих программ, действительно реализованных в России за последние десятилетия, а не оставшихся на бумаге.

Можно провести любопытное сравнение и двух крупных фигур, непосредственно входивших в команду реформаторов, но принадлежавших к разным поколениям. Егор Гайдар (1956 г. р.) и Петр Филиппов (1945 г. р.) во многом похожи. Они были единомышленниками по всем ключевым вопросам рыночного преобразования страны. Но их пути в команду реформаторов кардинальным образом различались.

Филиппов в советское время не шел на компромиссы с властью. Он отказался по требованию начальства переписывать уже подготовленную диссертацию, где проводилась мысль о неэффективности плановой системы, и в итоге вынужден был бросить науку. Филиппов долго трудился на случайных работах, но не отступал от захватившей его идеи преобразования страны. Он нелегально писал тексты под названием «Что делать», хотя мог за них угодить в лагерь. Для того чтобы заработать денег на «революцию и пропаганду», он стал выращивать цветы и продавать их через колхозный рынок. В перестройку собранные средства были потрачены на нужды демдвижения. В конечном счете Филиппов стал народным депутатом России и автором закона о приватизации, но не удержался в ельцинской системе из‑за нонконформизма [Филиппов 2016]. Гайдар, напротив, от всякого нонконформизма отказался. Он делал карьеру в рамках советской экономической науки, не надеясь на революцию. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации, занимал все престижные посты, которые ему предлагались. Возможность читать умные книги и общаться с коллегами вместо того, чтобы крутиться на случайных заработках, позволила Гайдару стать по-настоящему образованным ученым, не только симпатизирующим рынку, но и понимающим, как работает рыночная экономика. Если бы в стране не случилось перемен, он бы остался просто солидным профессором, известным в узких кругах и не повлиявшим на судьбу страны, но благодаря Ельцину Гайдар был призван на ключевой реформаторский пост, где смог свои знания реализовать [Гайдар 1996].

Семидесятники меньше шестидесятников стремились к переменам и, соответственно, меньше нарывались на неприятности. Однако парадоксальным образом именно они оказались лучше готовы к осуществлению реформ. Умный шестидесятник порой дает советы «Господу Богу». Кто реализует их на практике и есть ли условия для их реализации, данного эксперта мало волнует. Семидесятник чаще своего старшего товарища смотрит на возможность реальной реализации. Реже говорит: «А вот надо бы…» или «Россия должна…» [Усыскин 2012: 117]. Он обычно скучнее и суше шестидесятника. Поставленных целей семидесятник добивается не словом, а делом и собственные взгляды засовывает в карман до поры до времени. Причем, если время достать их оттуда так и не настанет, семидесятник сию проблему худо-бедно переживет.

Иными словами, семидесятники профессионально готовы делать любую работу, если она обеспечивает выживание и развитие. «Нас возвышающий обман» легко уступает место «низким истинам». Зато это поколение не зарывается в своем энтузиазме. Когда задачи оказывались реальными, семидесятники не трепались о высоком, а делали дело. Пусть малое, скромное и локальное… Но это было дело.

Порой, впрочем, дело становилось в руках семидесятников большим, помпезным и жестоким. Его они тоже делали без особых сантиментов. «Утечка духовности», о которой писал Черняев, позволяла им сравнительно легко переходить от добра ко злу и обратно, не рефлексируя по данному поводу. Прагматизм, свойственный этому поколению, быстро определял, в каком случае мы можем реально воздействовать на ситуацию, предотвращая печальные последствия, а в каком – нет. Если, по оценке семидесятника, все равно ничего поделать нельзя со злом, то нет и смысла ему сопротивляться. Полезнее встроиться в систему, творящую зло, ради самосохранения. Борьба с ветряными мельницами – черта, не свойственная прагматичному семидесятнику-конформисту.

Каждый читатель в этом месте выставит поколению свою оценку, но я не хочу этого делать. Мне интереснее понять, чем оценить. Возможно, как раз потому, что я семидесятник. Думается, здесь речь идет о приоритетах. Практичность у семидесятника – на первом месте, тогда как духовность – на втором. Там, где шестидесятник, возможно, сразится с ветряной мельницей, падет в этой борьбе, а оправившись, напишет о ней роман, семидесятник сразу наймется в помощники мельника. И напишет подробную инструкцию по помолу. Практический результат в обоих случаях будет приблизительно одинаков, но семидесятник выйдет из кризисной ситуации с целыми ребрами и, возможно, ноющей совестью, а шестидесятник – с переломанными ребрами и с гордостью за себя.

Поскольку семидесятнику в целом не свойственна идеологизированность, то зло он творит без особого удовольствия. Его непросто мобилизовать на творение зла. Семидесятник попытается от подобной «чести» уклониться. Но если такое поведение невозможно, он станет на сторону зла и, по возможности, постарается убедить себя в том, что это добро. Убедить не для того, чтобы стань убежденным, как, скажем, революционное поколение, а только лишь для того, чтобы спать спокойно, не страдать от стрессов и не спадать с лица.

По сути дела, семидесятник – истинный пленник доминирующих в обществе институтов (правил игры). При хороших институтах он хороший человек, при плохих – плохой. Представители революционного поколения делали зло даже при сравнительно приличных институтах царской России, поскольку, как пленники идеи, были убеждены, что творят добро. Шестидесятники могли делать добро (или, скорее, произносить слова в пользу добра) даже при плохих институтах позднего СССР. Опять же в силу того, что были пленниками идеи. Они фиксировали свою позицию в пользу добра даже тогда, когда на деле ничего не могли изменить. Семидесятник же энергично движется вслед за институтами, демонстрируя непревзойденный конформизм. В последние годы мы могли наблюдать столь интенсивное движение подобного рода, что возникал то ли в шутку, то ли всерьез, вопрос: а не двойники ли сменили вдруг множество хорошо знакомых нам людей? Неясно было, как можно столь быстро и столь радикально изменить убеждения. Однако на самом деле менялись скорее не убеждения, а риторика и комплекс используемых в ней аргументов. Убеждений как таковых не было, поскольку они свойственны человеку лишь при сильной идеологизированности. Взгляды и мнения, конечно, были. Иногда даже очень продуманные и взвешенные. Но их семидесятник легко «засовывал в карман» до лучших времен, опасаясь вести себя не практично и не разумно.

В обществе со стабильными демократическими институтами подобная особенность человека не создает больших проблем. Более того, сам человек может даже не представлять себе степени своего конформизма, поскольку на протяжении всей жизни ему не придется пройти через испытания, вынуждающие подстраиваться под требования политического режима. Но в обществе с институтами нестабильными склонность к конформизму и «утечка духовности» при определенных обстоятельствах бросаются в глаза. Трудно сказать, способна ли была бы духовность при отсутствии «утечки» поддержать добро в его борьбе со злом. Скорее всего, на практике она привела бы лишь к одиночным безуспешным атакам на ветряные мельницы. Однако массовая и откровенная демонстрация конформизма большей частью семидесятников в последнее время создает, пожалуй, преувеличенное представление о порочности российского общества, которое все же не столь плохо, как доминирующие в нем институты.