Когда в 1970‑х по телевизору показывали «Семнадцать мгновений весны», улицы Ленинграда заметно пустели. Народ стремился успеть домой к началу очередной серии. Учителя жаловались, что папы с мамами игнорируют родительские собрания, поскольку никак не наглядятся по вечерам на своего любимого штандартенфюрера Штирлица. Причин успеха «Мгновений» было много: и тонкая интрига, и блестящая игра актеров (Вячеслава Тихонова, Леонида Броневого, Олега Табакова, Ростислава Плятта), и замечательная музыка Микаэла Таривердиева. Но есть еще один важный момент. Фильм отразил, как мне представляется, стремление советских людей к буржуазности, к красоте быта, к формированию образа жизни, характерного для общества потребления. Мы видели, что жить человек может не теснясь в малогабаритных квартирках, не стоя долгими часами у плиты и не давясь в общественном транспорте. Пожалуй, быту главного героя в этом фильме уделено больше внимания, чем в любом французском или американском кино той эпохи. Для Голливуда буржуазное благополучие – лишь фон, на котором происходят события. Для «Мгновений» демонстрация буржуазного благополучия Штирлица – одна из важнейших задач.

У маргиналов из числа семидесятников существовал даже некоторое время культ эсэсовской формы и символики [Шубин 2001: 369–370]. Но основную массу привлекало другое. Вот Штирлиц прогуливается в идеально подогнанной по фигуре штатской одежде, которую не пришлось покупать из-под полы у фарцовщика. Вот едет он на автомобиле в пригород, где живет на природе в уютном особняке. Вот открывает ворота собственного дома, загоняет машину в подземный гараж, а затем возвращается и по-хозяйски неторопливо ворота закрывает. Ведет себя как истинный собственник, требующий соблюдения privacy. А как уютен у Штирлица интерьер! Вот чудно потрескивающий дровами камин, греющий душу советскому обывателю, не знающему иного тепла, нежели то, что идет от центрального отопления. Вот аккуратная прислуга, которая приготовит ужин усталому господину. Вот щедрый запас хорошего импортного коньяка, бутылку которого можно достать из шкафа хоть ночью и не бежать за «фугасом» к грузчику из соседнего магазина. Бутылкой дорогого напитка получил как-то раз по башке «бедный, доверчивый Холтофф», но это не испортило уютной обстановки коттеджа Штирлица, а лишь подчеркнуло, что не следует идеологизированным партийцам вторгаться к порядочным людям.

Особо уютен этот дом становился в грозу. Где-то за окном грохочет гром, буря бушует так, что свет порой гаснет. А Штирлиц опустит плотно шторы, зажжет свечи, наденет вместо эсэсовской формы (поставлявшейся, кстати, не кем-нибудь, а «Хуго Боссом») мягкую теплую кофту и сядет за стол разгадывать присланную из Центра загадку под названием «Операция „Санрайз-кроссворд“», напоминающую чем-то хороший кроссворд из популярного журнала «Огонек», частенько скрашивавшего вечера советского человека 1970‑х годов. Быт Штирлица был прообразом быта нового русского из поколения семидесятников, обзаведшегося автомобилем, загородным домом, уютной мебелью, хорошей одеждой, винным погребом и приходящей прислугой. Все то, что толковый юноша 1970‑х годов видел когда-то на экране телевизора, к концу нулевых он смог реализовать на практике. При этом совершенно не подозревая, где, как и почему в его голове сформировался идеальный образ светлого будущего – чисто буржуазного и ни в коем случае не коммунистического.

«Ну, батенька, вы и сравнили: герой, патриот Штирлиц (полковник Максим Максимович Исаев) и некий новый русский, срубивший бабла на полузаконных операциях», – скажет кто-нибудь в этом месте и даже покрутит пальцем у виска. Формально и впрямь сходства нет. Но сходство это наверняка обнаруживается, если взглянуть на Штирлица из внутреннего мира семидесятника. Какой человек станет сознательно принижать себя? Какой человек не сравнит себя с героем? Какой человек откажется считать свой труд полезным обществу? Значение образа Штирлица для поколения семидесятников как раз и состояло в том, что «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», как отмечал еще Пушкин. Или, проще говоря, можно быть героем, патриотом и вести уютный буржуазный образ жизни. Можно делать важную для Отчизны работу и в то же время не забывать о себе, о повседневном комфорте. Можно днем отдавать себя Родине, но при этом проводить вечера в уютном кафе «Элефант», где звучит чарующая музыка.

Интересно, что в разговоре с пастором Шлагом Штирлиц откровенно признается в любви к Парижу. Не к Парижской коммуне и не к парижскому пролетариату, а именно к Парижу. Центру культуры, где звучат песни Эдит Пиаф, где публика слоняется по бульварам, где есть кафе, есть свобода и нет тоталитаризма. Авторы фильма, вложив похвалу Парижу в уста столь обаятельного героя, как Штирлиц, сделали французскую столицу почти официальной мечтой советского человека. Словом, образ Штирлица выполнял как бы тайную миссию. Он раскрепостил семидесятника. Он разорвал связь между такими явлениями, как самоотвержение и уважение к себе. Коммунистическая идея вплоть до 1970‑х годов возвышала тезис «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Штирлиц же жил так, что любой человек на родине ему позавидовал бы. Но при этом разведчик заработал звание Героя Советского Союза.

Бок о бок со Штирлицем шел пастор Шлаг – образец интеллектуальной буржуазности. Шлаг не посещал «Элефант», но ходил в церковь и играл там на органе. Шлаг обладал огромной библиотекой, наделявшей его дом «профессорским» уютом, не менее значимым для многих, чем уют камина, коньяка и плотных штор. А главное – пастор демонстрировал, что можно быть дельным человеком и думать о красе трансцендентного мира, о Боге, о спасении души, о смысле существования.

Искусство, таким образом, легитимизировало буржуазный (может, лучше даже сказать – бюргерский!) образ жизни во всех его проявлениях. Кроме того, средний советский человек в 1970‑х уже догадывался, что этот образ жизни давно является достоянием многих представителей номенклатуры. Единственное, что в тот момент еще стояло на антибуржуазных позициях, – это официальная идеология. Однако она была очень слаба. Она делалась людьми, которые сами нисколько в нее не верили. Она являлась чем-то вроде чемодана без ручки: нести уже неудобно, а выбросить еще жалко.

Формирование образа жизни в «Мгновениях» имело столь большое значение, что находки фильма стали тиражироваться другими режиссерами. Шпионский сюжет уже в середине 1970‑х годов был развит в фильме «Вариант „Омега“» с Олегом Далем. И вновь – особняк, вновь уютно потрескивающий камин, вновь интеллектуальное соперничество героев. Плюс – обаяние старого, буржуазного Таллинна. Чуть позже появился еще один интеллектуальный шпионский фильм «Где ты был, Одиссей?» с Донатасом Банионисом. Там действие происходит аж в самом Париже. Правда, широкой известности «Одиссей» не получил. Может, Парижа в нем показали мало?

Зато «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» на рубеже 1970–1980‑х годов чуть не затмили славу самих «Мгновений». Вместо шпионской интриги здесь появилась детективная. А так – все то же: блестящие актеры (Василий Ливанов, Виталий Соломин, Олег Янковский, Никита Михалков), запоминающаяся музыка… И самое главное – иной образ жизни: буржуазный стиль в сочетании с явными деловыми достоинствами. «Холмс и Ватсон» оказались более английскими, чем сама Англия. Когда в конце 1990‑х годов я попал в Лондон на Бейкер-стрит, то был разочарован ее обыденностью. Как и сам режиссер Игорь Масленников: Бейкер-стрит встретила его «типичными блочными пятиэтажками» [Масленников 2007: 161]. А в фильме все выглядит иначе. Узкая, извилистая улочка, вышедшая как будто из сказки. Мощенный плиточкой тротуар. Невысокие симпатичные домики. Вход в квартиры прямо с улицы – через отдельную дверь. Внутри снова камин – непременный атрибут буржуазности. И режиссерская находка: на фоне огня – графинчик хереса с двумя бокалами, в которых переливается янтарная жидкость (благородный напиток – не какое-то там плодово-выгодное, мечта советского алкоголика!). Бой часов. Хорошая мебель. Двухуровневая квартира, немыслимая в советских типовых проектах. Семейные фото на столике.

Завтракают герои в костюмах, как на приеме. С заправленными за воротник салфетками. И даже обычное яйцо становится здесь деликатесом. Да что там яйцо? «Овсянка, сэр». Вроде бы дрянь какая-то. Но как она преображается в антураже Баскервиль-холла! А за завтраком на Бейкер-стрит обязательно «Таймс» – толстая буржуазная газета, в которой действительно есть что почитать. Даже по внешнему виду она отличается от «Правды», где нет известий, и от «Известий», где нет правды.

Любопытно, что первая серия фильма была построена на иной стилистике. Шерлок Холмс, согласно своему истинному характеру, описанному Артуром Конан Дойлом, производил в доме немыслимый беспорядок. Однако в дальнейшем это уже не повторялось. Беспорядка-то хватало и в СССР, а от фильма про Запад зритель хотел получить сладостный, манящий образец. Истинную альтернативу расхристанному, неорганизованному обществу развитого социализма. Пришлось Шерлоку Холмсу усовершенствоваться в соответствии с ожиданиями советского зрителя.

Для семидесятников эта увиденная с экрана еще в молодости жизнь стала не просто интересным дополнением к реальной жизни, а самой жизнью, более реальной, чем тот театр абсурда, в который превращался поздний СССР. Семидесятник посвятил все свои мысли тому, чтобы реально организовать эту жизнь возле себя, укрыться в ней от ужасов неорганизованного мира, окружить ее непроницаемыми для пролетариев высоченными заборами и получить возможность не выходить из нее «на болота в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно».