— Это длинная улица. Мне нужна точка отсчета.

Ральф продолжал: — Как вы себя чувствовали, зная, что ваш бывший парень встречается не только с вашей соседкой, но и с другой женщиной? Его фотографии с Мелиссой были в СМИ.

Я ответила: — Я не знала, что он был в Пало-Альто. Я не следила за его передвижениями. Он не встречался с моей соседкой. Это правда, что он пытался связаться со мной несколько раз, когда я только переехала на Запад, но я заблокировала его номер. Я даже заблокировала его в социальных сетях.

— Почему?

— Потому что я рассталась с ним.

— В вашем общежитии или квартире был телефон? Стационарный?

Я попыталась вспомнить: — Да, в первом общежитии был.

— Мисс Мур, вы когда-нибудь отвечали на этот телефон?

— Конечно.

— И вы никогда не говорили с Брайсом Спенсером? Никогда не флиртовали с ним? Никогда не поощряли его оставить Александрию и выбрать вас?

— Нет, мистер Портер, не делала.

— Ральф, — сказал мистер Оуэн, — мисс Мур не подозреваемая. Она здесь, чтобы дать показания об Эдварде Спенсере. Может, мы сосредоточимся на субботе?

— Эти вопросы касаются добросовестности свидетеля, — объяснил Ральф, снова поворачиваясь к Челси. — Вы солгали полиции Эванстона или лжете сейчас?

— Я встретила Эдварда Брайса Спенсера в августе этого года, когда лежала в больнице Стэнфордского медицинского центра. У меня нет воспоминаний о разговорах с ним или даже о том, чтобы видеть его до этой даты. Недавно у нас с мистером Спенсером были отношения. Он попросил меня помочь ему, солгать ради него. Я думала, он заботится обо мне. Я хотела помочь.

— Значит, вы лгали?

— Я помогла ему обеспечить алиби.

— Мисс Мур, вы осознаете, что если признаете это в суде, то признаетесь в лжесвидетельстве? Вы знаете, что такое лжесвидетельство?

— Да, сэр, знаю. Я скажу правду, если меня вызовут в суд. Я скажу им то же, что сказала вам: я встретила мистера Спенсера в августе.

— И когда вы переехали к нему? В сентябре?

Ее лицо побелело, она подалась вперед: — Мистер Спенсер сказал всему миру, что я не более чем его шлюха. Ничто из того, что вы или кто-то другой скажете мне на свидетельской трибуне, не сделает мою ситуацию хуже. У меня не осталось ничего, кроме правды. И я не стану медлить, чтобы озвучить ее.

Ральф сделал пометку и поднял глаза: — Значит, это месть?

— Ральф, она не под судом, — сказал мистер Оуэн.

— Мисс Мур, он платил за ваши отношения, не так ли?

— У нас было соглашение, о котором вы так часто упоминаете. Я не могу и не буду говорить больше. Если вы упомянете об этом в суде, вы нарушите его часть соглашения, и я уйду, получив оплату за весь год.

— Разве не в этом ваше намерение сейчас? Использовать пункт о нарушении, о котором упомянул мистер Оуэн?

В комнате повисла тяжелая пауза. Наконец мистер Портер продолжил: — Скажите нам, что вы чувствовали, когда он назвал вас шлюхой? Что вы чувствовали, когда они с Александрией обручились?

— Использованной. Дешевой, — ее ответы были отрывистыми. — Есть еще какие-то слова, которые вы хотите, чтобы я использовала?

— И что вы чувствовали, когда узнали, что он встречается не только с Александрией, но и с Мелиссой?

— Я не знала о Мелиссе, кроме как в прошедшем времени.

— И все же вы жили в одном доме?

— Я никогда ее не видела.

Их ответы и возражения летели как молнии. Мистер Оуэн неоднократно вмешивался. Я пыталась вставить свое слово, но Ральф каждый раз концентрировался на Челси.

— Мисс Мур, вы никогда не видели Мелиссу, так же как никогда не видели Брайса Спенсера до августа этого года?

Челси перестала отвечать, скрестив руки на груди, а ее глаза наполнились слезами.

— Думаю, мы закончили, — сказал Нокс, поднимаясь.

— Хорошо, — ответил Ральф. — Давайте поговорим о субботе, о дне, когда мисс Саммерс была зверски убита. — Он сузил глаза. — Где вы были?

Она дала тот же ответ, что и детективам: проснулась в поместье Монтегю и выполняла поручения Джейн.

— Весь день?

— Да.

— У вас был водитель?

— Нет. Мне дали служебную машину Монтегю.

— И вы знали, куда ехать?

— У меня был список с адресами. В машине был GPS.

Ральф сел ровнее: — Мисс Мур, ваша щека. Когда это случилось?

— Довольно, — сказал мистер Оуэн.

— Мелисса выглядела здоровой молодой женщиной. Она сопротивлялась, прежде чем вы ее убили?

Глава 26

Аделаида

Треск огня успокаивал меня, когда я то проваливалась в сон, то приходила в себя. С каждым днем я чувствовала, как силы возвращаются, но почти две недели я провела в постели, чаще всего в одурманенном состоянии. Шли часы, дни, и я начала вспоминать обрывки того, как проходила моя детоксикация.

Не раз я просыпалась от резкого толчка, когда тело сотрясали судороги, а ребра отзывались нестерпимой болью. В памяти всплывал образ медбрата — грузного мужчины. Еще я помнила насекомых и ползучие растения. Эти видения были не такими реалистичными, как в момент самого «отходняка», но их было достаточно, чтобы я больше никогда не притронулась ни к обезболивающим, ни к алкоголю. Я не рискну пройти через это снова.

Орен тоже внес свою лепту. Сильвия заверила меня, что в доме нет ни капли спиртного. Каждая бутылка с чем-либо содержащим градус была убрана. И хотя я не собиралась ничего искать, знание того, что алкоголя рядом нет, успокаивало.

Не то чтобы я не жаждала бокала вина. Жаждала. Стоило закрыть глаза, как я видела винный погреб в поместье Монтегю: бесконечные стеллажи, уставленные бутылками. От этой картины во рту становилось сухо, а сердце начинало биться чаще.

И не только мысли об алкоголе ускоряли мой пульс, но и мысли о муже. Я один раз говорила с Ральфом, просто чтобы подтвердить, что я жива и в безопасности. Я не упоминала завещание или свое решение развестись с Алтоном. Просто сказала, что со мной все в порядке и я свяжусь с ним позже.

Потянувшись к чашке с теплым чаем на столике у дивана, я пошевелила пальцами ног под мягким пледом. За окном небо затянуло серыми облаками, грозящими снегом. Но мне было тепло и хорошо. Я была трезва и чиста. Я набиралась сил в доме, о котором только слышала, о котором только мечтала.

Мы с Ореном изучали завещание моего отца. Решение развестись с Алтоном казалось таким же судьбоносным, как и отказ от тех таблеток, которые когда-то конфисковала Джейн. Но теперь, когда я знала о кодицилле, все было иначе.

Я могла жить дальше. И если не считать того, что корпорация Монтегю теперь станет публичной компанией, активы будут поделены поровну между наследниками — между мной и Александрией. Так, как и должно было быть всегда.

Внимание привлекло движение на экране телевизора. Звук был выключен, но я потянулась за пультом, и голос репортера сменил уютное потрескивание огня в камине.

«...не признал себя виновным в убийстве Мелиссы Саммерс. Как вы помните, ее тело было найдено в поместье семьи Эдварда Спенсера в субботу вечером. Коронер пока не обнародовал детали смерти, сообщается лишь, что она наступила всего за несколько часов до обнаружения тела».

Я плотнее закуталась в плед, слушая репортаж. На экране показали запись с родителями Мелиссы. Сердце разрывалось, когда они рассказывали о дочери, шокированные тем, что все эти месяцы она была жива. Мать плакала, умоляя о справедливости, боясь даже представить, в каких условиях жила ее дочь.

В горле встал ком, когда показали другой сюжет: Александрия и Челси входят в полицейский участок. Одного из мужчин с ними я не знала, но Александрия говорила, что это ее новый адвокат. На экране высветились их имена, даже Айзека.

Я никогда не чувствовала особой привязанности к прислуге Монтегю. Были лишь немногие, кто оставался с нами долгие годы: Джейн и Брэнтли. При мысли о том, что Брэнтли добывал наркотики для планов Алтона, меня затошнило.

Лишь воспоминания о Джейн приносили облегчение. Такое же чувство я испытала, глядя, как Айзек следует за Александрией. Облегчение и благодарность. Я была так близка к тому, чтобы толкнуть ее в жизнь с Брайсом — человеком, способным убить хладнокровно и не испытывать при этом ни капли раскаяния.

На экране появилось его лицо. Он выходил из тюрьмы в окружении Ральфа Портера и Сюзанны. Я искала взглядом Алтона. Конечно, он должен был быть там, но его не было.

— Amore mio.

Я отвернулась от телевизора к любящему взгляду — единственному, который видел то, чего никто больше не замечал, и даже не пытался увидеть.

— Ты грустишь?

Я кивнула, даже не заметив, что щеки влажные.

— Поговори со мной.

Я посмотрела в кружку. Теплая золотистая жидкость дрожала, как и мои руки.

Орен взял у меня чашку, поставил ее на стол и сел рядом, коснувшись меня своим теплом. — Я слушаю.

Я прижала его ладонь к своей щеке и прильнула к ней лицом. Закрыв глаза, я почувствовала, как слезы катятся снова. — Я не хочу грустить.

— Я тоже не хочу, чтобы ты грустила. Он посмотрел на телевизор. Репортер как раз говорил о наказании за убийство в штате Джорджия. Убийство при отягчающих обстоятельствах грозило смертной казнью или пожизненным заключением с правом на условно-досрочное освобождение через 25–30 лет. — Я не могу поверить, что молодой девушки больше нет. Не могу поверить, что я жива. Не могу поверить во все это.

Уголки глаз Орена собрались в мелкие морщинки, а лицо озарила мягкая улыбка. — Смерть — это грустно.

Я кивнула.

— Но жизнь — нет. Дорогая, у нас впереди целая жизнь.

— Кажется, я готова.

Его улыбка стала шире. — Тогда мы будем жить.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как ресницы намокли. — Сначала мне нужно поговорить с ним. Мне нужно поговорить с адвокатом.

— Порядок действий другой.

— Что? — переспросила я, глядя на Орена.

— Сначала адвокат.

— Я знаю, ты прав, но я должна ему...

— Нет, ты этому ублюдку ничего не должна. Ты ведь не думаешь, что он не в курсе? Он знает, где ты. Он даже знает, с кем ты. Аделаида, это игра в шахматы. Или в «Морской бой», если хочешь. Мне все равно. Он усмехнулся.

В памяти всплыло, как мы играли в «Морской бой». Мы встретились в маленьком пансионате где-то в глубине Озарка. Это было в самый разгар зимы. Как я проехала по тем обледенелым дорогам, ума не приложу. Когда мы проснулись, выпало еще полметра снега. Дороги закрыли. Кроме смотрителей, мы были одни в зимней сказке.

В домике было электричество и камин. Полки ломились от книг и игр, которыми пользовались сотни постояльцев. Мы случайно наткнулись на ту самую коробку.

Мне было неловко признаться, что я никогда не играла в эту игру. Моя дочь, наверное, была бы в восторге, но я никогда не играла с ней ни в какие игры. Вместо того чтобы осудить меня за признание, Орен признался, что тоже никогда не играл. Ни в детстве, ни во взрослом возрасте.

Посреди домика, отрезанные от мира, который за окном казался стеклянным шаром, мы сидели на пушистом ковре перед камином и играли. Мы сыграли не одну партию. За три дня нашего уединения мы играли снова и снова. Каждая игра становилась все более стратегической. Каждая игра была новым вызовом, потому что у нас появлялся опыт. Мы выучили стратегии и слабые места друг друга.

Я глубоко вздохнула. — Он знает меня.

Орен кивнул. — А ты знаешь его.

— Да.

— Согласен, время пришло. Я не хотел тебя торопить, но тебе пора сделать ход. Чего он будет ожидать?

— Покорности. Принятия. Того, что я соглашусь на все, что он потребует.

— Можешь представить его доску? Как он расставил свои корабли?

Еще одна слеза скатилась по щеке. — Как думаешь, я справлюсь?

— Я знаю, что ты справишься.

Я опустила подбородок, пытаясь унять боль в груди. Она была такой острой. Может, сердце? Нет, не физическая боль. Это был страх, ужас, какого я никогда не знала. А ведь в своей жизни я многого боялась.

— Ты замолчала, — сказал Орен, приподнимая мой подбородок.

— Я не та, кем ты меня считаешь.

— Позволь не согласиться. Я отлично разбираюсь в людях. Это не раз меня выручало.

Я покачала головой: — Нет. А потом передумала. — Возможно. Я верю, что ты преуспел во многом, Орен Демитри, но у тебя есть один серьезный изъян.

Он выпрямился. — Ну же, рассказывай. Мне об этом еще никто не говорил.

Улыбка грозила разрушить мой печальный облик. — Или, может, ты просто не слушал.

— Аделаида, ты ранишь меня.

— Ты видишь то, что хочешь видеть, а не то, что есть на самом деле. Я не сильная женщина. Я женщина, которая подчиняется, соглашается и принимает. Я всегда была такой. Так меня воспитали, так я выживала. Отец ни во что меня не ставил. Если бы он ценил меня, он не приговорил бы меня к жизни с человеком, которого я не люблю. Алтон тоже никогда меня не ценил. Я пожала плечами. — Да и я никогда не давала ему повода.

Орен потянулся к пульту и выключил телевизор. Повернувшись ко мне, он, освещенный лишь пламенем камина, пристально посмотрел мне в глаза. Голубизна его глаз отражала огонь, а серость за окном становилась все гуще.

— За все эти годы я когда-нибудь рассказывал тебе о своей матери?

Я выпрямилась, подтянув ноги ближе, подтверждая нашу физическую связь. Я покачала головой: — Нет. Я даже не знаю ее имени.

— Паола. Это значит «маленькая».

Я затаила дыхание. Его голос замедлился, когда он погрузился в воспоминания.

— И она была маленькой. Хрупкая женщина, как и ты. Мой отец был большим, великаном в моих детских глазах. Он тяжело работал, физически. Был грузчиком в порту Нью-Йорка. Я никогда не говорил о родителях не потому, что стыдился, а потому, что не достоин тебя. Ты не была воспитана для таких, как я.

Я подалась вперед и, несмотря на боль в ребрах, поцеловала его. Я готова была терпеть любую боль, лишь бы забрать его печаль. — Пожалуйста, продолжай.

— Отец работал не покладая рук и дослужился до супервайзера. Для иммигранта в первом поколении это достижение. Его улыбка ожила. — Но настоящей силой была мама. Это она распоряжалась его зарплатой, создавала жизнь и уют. Отец приносил хорошие, как он считал, деньги, но цена была высока. В конце дня именно она держала все в руках. Я не понимал, насколько она была важна, пока ее не стало.