Саша стоял перед дверью Тамары Петровны, не решаясь постучать. Ладони вспотели, в висках стучало. «Что я делаю?» – пронеслось в голове. Он пришел сюда не за утешением – он пришел узнать, как себя контролировать. Как управлять оружием, которое жило внутри него.

Сцена у кафе-мороженого снова и снова крутилась перед глазами, как поставленная на повтор кинопленка: визг радио, падающий Егор и это жуткое чувство удовлетворения внутри.

Ему понравилось ощущать себя сильным, и с этим надо было что‐то делать. Наверное.

Наконец Саша поднял руку и постучал. Звук получился глухим, но дверь открылась почти сразу. Тамара Петровна стояла на пороге, будто ждала его, – не в привычном домашнем халате, а в строгом, темно-синем костюме, безукоризненно чистом и отглаженном. Ее седые волосы оказались убраны в тугой пучок, а глаза, острые и проницательные, скользнули по нему с головы до ног.

– Заходи, – просто сказала она, отступая в мрак прихожей. – Я знала, что ты придешь.

Саша молча переступил порог и прошел на кухню. Осторожно сел на краешек стула. Тамара Петровна налила чай в обычную белую кружку и поставила перед ним. Сама не села – прислонилась к косяку и скрестила руки на груди, в упор разглядывая его.

– Я… я что‐то сделал с радио, – выдохнул Саша, глядя в пар, поднимающийся над кружкой. – Кира, Витька… Они испугались. Смотрели на меня, как… как…

– Как на источник непредсказуемой угрозы, – бесстрастно закончила за него Тамара Петровна. – Естественная реакция обывателя на явление, не укладывающееся в его картину мира. То, что с тобой случилось… Это можно назвать выплеском энергии. Она была в тебе все это время, но ее подавляли – тщательно, методично. Таблетками.

– Я знал!.. – вскричал Саша, приподнимаясь, но Тамара Петровна жестом остановила его.

– Здесь ответов ты не найдешь. – Женщина сделала широкий, небрежный жест рукой. – Они есть только там, где все началось, – в НИИ. И там же сейчас находится единственный человек, который действительно понимает твои чувства. И который объяснит тебе, как жить с этим, не уничтожив все вокруг.

– Кто? – весь подавшись вперед, прошептал Саша.

– Ее зовут Зоя. Она пережила то же, что и ты, но пошла другим путем. Она не пряталась от самой себя – она изучала свои силы, работала над ними. И, надо сказать, добилась определенных успехов. Хочешь встретиться с ней?

Вопрос, кажется, был риторическим – Тамара Петровна уже снимала с вешалки свое пальто.

Когда Саша вышел из подъезда вслед за ней, у тротуара уже стояла машина. Черная, ухоженная «Чайка» без всяких опознавательных знаков. Саша невольно застыл. За рулем сидел мужчина в таком же темном форменном пальто, без выражения на лице. Он молча кивнул Тамаре Петровне, когда она подошла; женщина подтолкнула Сашу на заднее сиденье, обошла машину и села с другой стороны.

«Чайка» тронулась почти бесшумно. Они ехали недолго, но Саша чувствовал, что с каждым метром он все больше отдаляется от привычного мира. Пятиэтажки вскоре сменились лесом, и спустя еще несколько минут они подъехали к КПП.

У Саши невольно приоткрылся рот. Высокий забор с колючей проволокой наверху прерывался проездом, что сейчас был перегорожен шлагбаумом. Рядом стояли часовые в шинелях: каждый крепко сжимал в руках автомат. Их недружелюбные лица одним своим видом навевали страх.

Опустив стекло, водитель передал ближайшему мужчине папку с документами. Охранник сверил фотографию в пропуске с лицом Тамары Петровны, затем пристальным, оценивающим взглядом окинул Сашу. Тот невольно вжался в кресло, но уже через пару секунд мужчина отвернулся и махнул рукой. Шлагбаум дернулся и стал медленно подниматься. «Чайка» въехала на территорию.

Мрачные, величественные корпуса сталинских времен смотрели на него глухими окнами и переплетались между собой переходами. Даже воздух здесь казался гуще и холоднее.

Машина остановилась у одного из корпусов с массивными дубовыми дверями и высеченной в граните аббревиатурой НИИ. Их уже ждали: молодой охранник в идеально сидящей форме стоял у двери, не сводя с них глаз. Он лишь кивнул Тамаре Петровне и, развернувшись, повел их внутрь.

Саше стало не по себе. Белые коридоры казались нереальными. Ослепительно белые стены, выложенные плиткой, сверкающий линолеум на полу, белые потолки с люминесцентными лампами, заливавшие все безжалостным светом. И камеры, следящие за ними черными глазами с едва заметным красным зрачком. В воздухе витал едва уловимый запах озона. Звук их шагов гулко отражался от стен. Изредка мимо проходили люди в белых халатах или строгой гражданской одежде, но даже не обращали на них внимания, полностью погруженные в свои мысли.

Охранник вел их быстрым шагом, не оставляя ни шанса замедлиться. Коридоры перекрещивались, сливались, расходились и совершенно не отличались друг от друга. У Саши в голове вдруг мелькнула жуткая мысль: а что будет, если он здесь заблудится? Тамара Петровна, казалось, шла уверенно, но она не оглядывалась – а если он вдруг отстанет? Сможет ли Саша тогда выбраться? Или будет плутать, пока не окажется в одной из запретных зон?

Саша попытался запомнить путь: «Прямо, потом налево у огнетушителя, потом снова прямо мимо двери с цифрой 47, потом направо…» Но уже через минуту он потерял счет поворотам. Здесь не было никаких ориентиров – ни картин, ни растений, только бесконечная белизна и нумерованные стальные двери с глазками или табличками с непонятными шифрами: «Сектор Г‐7», «Лаб. 404», «К.Х. № 3». Это был лабиринт, созданный специально для того, чтобы запутать непосвященных. Он чувствовал себя песчинкой, затерянной в гигантском, безупречно чистом и бездушном механизме.

Наконец, после спуска на этаж ниже (воздух здесь стал еще холоднее, а запах озона – ощутимее), охранник остановился у неприметной двери с табличкой «Архив Б. Вход по спецпропускам». Он провел по замку ключ-картой, и раздался мягкий щелчок. Тогда охранник отступил в сторону и выпрямился, пропуская их вперед. Саша понял: дальше они пойдут вдвоем.

Тамара Петровна толкнула тяжелую дверь, и они вошли.

После стерильного, давящего белого лабиринта контраст показался ошеломляющим. Они попали в просторное, скудно обставленное помещение, оборудованное под нужды одного человека. Высокие потолки, голые бетонные стены, завешанные кое-где звукопоглощающими панелями и пробковыми щитами с графиками – как здесь вообще можно было жить?

В воздухе висела легкая пыль, освещение обеспечивали нескольких мощных потолочных ламп. Приглядевшись, Саша заметил везде следы деятельности: спортивные маты, непонятные тренажеры, заваленные книгами столы.

А в центре этого странного мира, спиной к ним, неподвижно стояла девушка. Она смотрела вперед – на небольшой металлический куб, который медленно вращался в воздухе на уровне ее глаз.

– Зоя, – тихо, но четко произнесла Тамара Петровна, – я привела к тебе гостя. Того, о ком говорила.

Вращение куба медленно прекратилось. Он плавно опустился на стоявший рядом стол без единого звука. Девушка обернулась, и Саша встретился с ней взглядом. Она выглядела ненамного старше: лет семнадцать, не больше, но в ее серых глазах читалось абсолютное равнодушие. Словно она уже видела в этой жизни все.

– Зоя, это Саша, – представила его Тамара Петровна, и в ее обращении к девушке Саша с удивлением уловил мягкость, почти заботливость. – Он не понимает, что происходит, и ему нужен наставник. Объясни ему суть, – попросила женщина и отступила в тень.

Зоя кивнула и подошла ближе. В ее действиях не было ни одного лишнего телодвижения, будто каждое мышечное усилие планировалось заранее.

– Сядь, – невозмутимо сказала она, кивком головы указав на табурет. – Тебе нужно знать контекст.

Саша послушно сел.

Зоя взяла со стола потрепанную папку и раскрыла её, не глядя на Сашу.

– Пятнадцатого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого года на полигоне «Северный», – начала она, и ее голос приобрел оттенок механического диктора, – было объявлено о начале испытаний для проверки работы акустического оружия. Оно создавалось, чтобы выводить из строя живую силу противника на дальней дистанции. Но в тот день, вопреки прогнозу, погода была отвратительной: начиналась гроза. Физики предупреждали, что в таких условиях результат окажется непредсказуемым, но… График был давно утвержден, начальство ждало отчета – и успеха. Поэтому риск признали допустимым. – Девушка посмотрела на Сашу поверх экрана. – И подписал это решение главный руководитель испытаний, Андрей Дмитриевич Колосов. Твой отец.

Саша почувствовал, как у него холодеет внутри. Имя отца, произнесенное в этом контексте, звучало как приговор.

– В какой‐то момент произошел неконтролируемый скачок мощности. Система безопасности, которая должна была это исправить, не сработала. А потом запустилась цепная реакция – звуковые волны вошли в резонанс не с мишенями, а с самой средой, с этим мокрым, заряженным воздухом. Сфокусировались они как раз там, где атмосферное электрическое поле было самым нестабильным из-за грозы. Пространство не выдержало и разорвалось – образовался «Разлом». Дыра в реальности диаметром чуть меньше двух метров.

Она пролистала несколько страниц отчета.

– Люди рядом погибли мгновенно. Те, кто был подальше, стали инвалидами – или тоже погибли, кому как повезло. – Она сделала паузу, позволяя словам осесть в сознании. – И, наконец, последние пострадавшие: те, кто физически находился вне полигона. Они были в подземном командном пункте, в бетонном бункере под тем самым полем. Контролировали испытания, смотрели на данные через мониторы, отдавали приказы по радиосвязи. Твой отец, Андрей Дмитриевич, находился среди них. И тебя, Саша, он взял с собой, потому что оставить было не с кем. Детский сад не работал, мать на работе – и вот как все обернулось.

Саша сидел не двигаясь. Слова складывались в чудовищную картину. Он представил это поле, гул установки, вспышку – и потом тишину, нарушаемую только криками.

– Но бетон и глубина не стали абсолютной защитой от того, что произошло наверху. – Голос Зои вернул его в настоящее. – Когда пространство рвется, ударная волна распространяется не только по воздуху. Весь бункер вздрогнул. Но люди не пострадали – во всяком случае, физически. Была временная потеря слуха, головокружение, тошнота… И все. Из заметных проявлений.

Зоя ненадолго замолчала.

– А в соседнем помещении, соединенном с бункером вентиляционной шахтой, находилась группа детей. И я была среди них. – В голосе Зои зазвучала горечь. – Нас готовили как потенциальных операторов для будущих модификаций той же техники. И когда удар прошел через бункер, он прошел через нас тоже. Последствия оказались… непредсказуемыми. Кто‐то отделался легким головокружением, а у кого‐то – как у нас с тобой – появились «необъяснимые нейрофизиологические отклонения». Никто так и не понял, от чего это зависело.

– А что… что с нами произошло? – удалось выдавить Саше.

– Нас изменила не волна, которая убивала наверху. Нас изменил эхо-сигнал «Разлома», просочившийся сквозь землю и бетон. Твой отец, пытаясь создать военное оружие, нечаянно сделал своего сына потенциальным подопытным. Иронично, не правда ли? – Зоя отложила планшет. – Меня, как сироту, оставили здесь. Обучали, тренировали. Растили в надежде создать идеальное оружие. А тебя… Андрей Дмитриевич спрятал. Предложил начальству сделать из тебя контрольный образец, на котором заодно можно проверить новую теорию: о том, что способности можно блокировать. – Зоя поджала губы. – Наверное, он до последнего надеялся, что ты сможешь вырасти таким же, как и все. Обычным. Нормальным.

Саша шумно сглотнул. Он слышал каждое слово, но никак не мог осознать картину целиком.

Его собственный отец создал эту… дыру, этот «Разлом». И теперь Саша жил с последствиями его ошибки. Не просто жил – существовал под постоянным наблюдением.

Да, возможно, отец пытался спасти его. Уберечь от экспериментов, постоянных проб и тестов, но все равно факт оставался фактом: на Саше тестировали новый препарат. Все эти головные боли, ощущение неправильности, насмешки в школе… Ради чего все это было? Ради спокойного будущего? Или ради чистоты эксперимента?

Чего на самом деле хотел его отец – человек, который каждое утро целовал его в макушку и говорил: «Будь здоров, сынок»?

У Саши сжалось сердце. Он чувствовал себя преданным. Было ли в его жизни вообще хоть что‐то настоящее? Или даже его рождение на самом деле планировалось на благо эксперимента?

К горлу подступила тошнота. Его пальцы вцепились в край стола так, что побелели костяшки. Вдруг захотелось закричать, что‐нибудь разбить. Но перед ним сидела Зоя с ее бесстрастным, сканирующим взглядом, и ее спокойствие заставляло Сашу держать себя в руках. Она просто констатировала факты.

Как и его отец, вероятно, констатировал факты в своих отчетах.

– А почему… – голос у Саши сорвался, он прочистил горло, стараясь выдавить звук сквозь ком. – Почему тогда я ничего не помню? Ничего из произошедшего в тот день. Я знаю, что я был вместе с отцом, знаю как факт, но… не помню. Почему?

– Есть две наиболее вероятные причины, которые, вероятно, сработали одновременно, – помолчав, ответила Зоя, скрещивая руки на груди. – Первая: травматическая амнезия. Мозг ребенка, столкнувшись с событием, которое не может обработать и которое несет прямую угрозу целостности психики, часто поступает радикально – не формирует память вообще. Он «стирает» сам момент воздействия и часто прилегающие к нему часы. Это защитный механизм. Сработал бы он сам по себе? Возможно. Но была и вторая причина – твои «витамины». Если моя информация верна, одним из побочных эффектов при их приеме становится подавление процессов консолидации долговременной памяти. Особенно эмоциональной и эпизодической. Другими словами, таблетки не давали тебе не только активно проявлять способности, но и запоминать слишком ярко, слишком глубоко. Они сглаживали острые углы реальности. В сочетании с травмой это привело к полному вытеснению события.

Саша ощутил, как по его спине пробежала ледяная волна. Это оказалось еще хуже, чем если бы память просто стерлась. Систематически, год за годом, маленькими белыми таблетками у него забирали яркость эмоций и воспоминаний. Отец собственными руками лишил Сашу прошлого – и сделал из него человека, больше похожего на спокойного, незаметного людям призрака.

Руки мелко задрожали. Горло сжалось. Нужно было думать о чем‐то другом. О чем угодно. О чем‐то, что не было связано с отцом.

Саша резко поднял голову, и его взгляд упал на схему «Разлома». Эта аномалия, этот провал в реальности – они стали причиной всего. Но, возможно, они же были и ключом.

– А что такое «Разлом» на самом деле? – поспешно выпалил Саша, нарушая тягостное молчание, повисшее в комнате.

Зоя на секунду задумалась.

– Официальная гипотеза института, которой придерживается и твой отец: «Разлом» – это стабильный портал в иную биосферу. Чужеродную и враждебную, – сухо ответила она. – Энергия, которая оттуда сочится, и есть основа наших способностей. Поэтому все усилия ученых института направлены на две цели: изучить феномен для собственной пользы и стабилизировать «Разлом», чтобы контролировать утечку. А если не получится – закрыть любой ценой.

Пока Саша переваривал эту информацию, у него возник новый, жгучий вопрос.

– Подожди… Если это портал к чему‐то чужому, если он так опасен, то почему его до сих пор не закрыли? Ведь прошло уже восемь лет…

Зоя медленно кивнула, будто ждала этот вопрос. На ее лице промелькнуло что‐то похожее на горькую усмешку.

– Потому что его нельзя закрыть тем, что у них есть. Или они не хотят. Или и то и другое. – Девушка снова взяла папку, пролистала до нужного места. – Они пытались. Пробовали подорвать, «заглушить», хотели залить бетоном… Но «Разлом» стал только нестабильнее, и его оставили в покое. Вместо этого создали новую рабочую группу – для изучения. Потому что, если силу нельзя уничтожить, ее нужно попытаться понять и использовать.

– Но неужели они до сих пор не придумали, как закрыть этот «Разлом»?! – вскричал Саша, сжимая кулаки.

– Способ ищут, – холодно ответила Зоя. – И нашли один, который, по их расчетам, может сработать. Но для него нужны специфические условия и… ресурсы. Твой отец и его группа работают над проектом «Шлюз». Я знаю только основное: им нужен контролируемый резонанс, чтобы «схлопнуть» разрыв изнутри. Или сделать его управляемым. Но для этого нужна огромная энергия и… стабильный проводник. – Она посмотрела на Сашу так, что у него похолодела спина. – Они считают, что я – слишком ценный актив, поэтому ищут другие варианты. Более… доступные.

Саша понял – и по его коже пробежали мурашки. Сначала «Разлом» не закрыли, потому что не могли. А теперь, возможно, не спешат, потому что изучают. И кто знает, кого или что они рассматривают как «доступный ресурс» для своих экспериментов по закрытию. Эта мысль казалась чудовищной, но прекрасно вписывалась в холодную логику института, которую мальчик начал постигать.

Саша чувствовал, что коснулся лишь верхушки айсберга официальных отчетов. А то, что скрывалось в глубине – сама суть явления, – оставалось за кадром. И единственный человек, который мог об этом рассказать, сидел напротив него с лицом, не выражавшим ничего, кроме привычной сосредоточенности. Но в ее слишком долгом молчании, в чуть более пристальном, чем обычно, взгляде, Саше вдруг почудилось что‐то иное. Не знание, а… сомнение.

– А что насчет тебя? – осмелев, уточнил Саша, нарушая тягостную паузу. Его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал. – В чем твоя гипотеза насчет природы «Разлома»?

Зоя посмотрела на Тамару Петровну. Та сделала едва заметный жест – «решай сама».

– Мои наблюдения… противоречивы. Данные неполны. А выдвигать гипотезу без достаточных оснований – ненаучно, – уклончиво ответила девушка, и это прозвучало как отговорка. Через секунду ее взгляд снова стал цепким. – Но все равно: у нас есть способности, даже если мы не до конца понимаем почему. И тебе нужно научиться контролировать себя. Иначе в следующий раз… – Зоя взглянула на Тамару Петровну, – последствия могут быть необратимы. Что ты сделал сегодня?

Саша отвел глаза.

– Сломал радио, – пробурчал он, покраснев.

Зоя удовлетворенно кивнула.

– Подойди, – позвала она, и Саша встал. Сделав несколько шагов, он оказался у пустой части зала. – Твоя сила отличается от моей. Ты не «сломал» радио. Ты нашел его рабочую частоту и послал импульс хаоса, который его транзисторы не смогли переварить. Сейчас мы попробуем провернуть нечто подобное.

Зоя потянулась к одной из полок и сняла с нее маленький транзисторный приемник «Спидола», настроенный на тихое шипение помех.

– Сфокусируйся не на желании, а на образе. Представь… настройку. Как будто ты крутишь ручку и ловишь нужную волну сквозь шум. А теперь попробуй поймать музыку. Любую.

Саша послушно закрыл глаза, отгоняя от себя тревогу. Перед глазами быстро появилась картинка. Вот старая «Спидола», вот ее шершавая ручка – он представил, как крутит ее, вслушиваясь в шипение.

В висках загудело, но на этот раз без боли.

И вдруг сквозь шипение на секунду прорвалась сдавленная, искаженная мелодия – несколько аккордов песни. Саша распахнул глаза, не веря своим ушам, – и музыка тут же утонула в помехах. Раздался приглушенный хлопок, и приемник задымился.

Саша разочарованно вздохнул. А потом, нахмурившись, провел пальцами над верхней губой и опешил: из носа текла тонкая струйка теплой крови.

Зоя молча протянула ему салфетку.

– Для первого раза неплохо, – подытожила она, – но над концентрацией еще нужно поработать. И поначалу будет болезненно: твое тело пока плохо справляется с потоками энергии. Но нужно тренироваться. Здесь, регулярно. Готов?

Саша, вытирая кровь, кивнул. Он был напуган, истощен, но впервые за много дней совершенно не чувствовал себя беспомощным. И ему это нравилось.

Ощущая слабость в ногах и липкий пот на спине, Саша прокашлялся.

– Можно… воды? – извиняющимся тоном спросил он.

Зоя молча кивнула в сторону небольшой двери в углу зала, за которой, судя по всему, находилась уборная.

В маленькой, облицованной кафелем ванной Саша включил воду и намочил лицо, пытаясь смыть остатки крови и охладить пылающие виски. Потом поднял голову и взглянул в зеркало над раковиной.

Под глазами пролегли темные круги от усталости, под носом розовели следы плохо смытой крови. Саша вздохнул, и его отражение вздохнуло вместе с ним.

Саша моргнул – и замер. На долю секунды ему показалось, что за стеклом что‐то шевельнулось. Что‐то позади, в глубине комнаты, отраженной в зеркале.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось быстрее. Саша медленно перевел взгляд в темный угол отраженной ванной. Там, где в реальности была просто пустая стена с полотенцем, в зеркале появилась густая, неподвижная тень.

И тень… сдвинулась. Поплыла по стене бесшумно и плавно, постепенно растягиваясь. Темнота обретала объем. Из нее начали вытягиваться тени пальцев – тонкие, неестественно длинные, похожие на ветви дерева. Они медленно поползли по отраженной стене к его отраженной спине.

Саша попытался крикнуть, но горло сжалось. Он видел, как в зеркале эти пальцы уже почти касаются его плеч. Его отражение застыло точно так же, как и он, но в глазах напротив не было паники – только холодное любопытство. И… ожидание.

Саша отшатнулся и выскочил из ванной, захлопнув дверь.

Зоя и Тамара Петровна ждали его в зале. Они смотрели на него – Зоя оценивающе, Тамара Петровна с легкой тенью беспокойства.

– Все в порядке? – спросила Зоя.

– Да, – слишком быстро ответил Саша, нервно обернувшись в сторону ванной. Ему показалось, просто показалось. Он слишком перенапрягся, перенервничал.

Зоя оглядела его, прищурившись, но ничего спрашивать не стала.

– Возвращаясь к теме тренировок… Тебе сделают пропуск. Будешь приходить в сопровождении того же охранника, что и сегодня. Первое занятие – завтра, после школы. Не опаздывай, – сказала Зоя, и в ее командирском тоне Саша с облегчением узнал что‐то знакомое – твердость, которая не оставляла места сомнениям.

Тамара Петровна молча поднялась. Она выполнила свою миссию: талантливый ребенок найден, наставник подобран.

Теперь все зависело только от самого Саши.

Весь следующий день в школе Саша провел в своих мыслях. Голос Татьяны Владимировны, объяснявшей уравнения, едва пробивался сквозь них: «…значит, икс равен… если использовать дискриминант… обязательно сделайте проверку…»

На истории, вполуха слушая о битвах и сражениях, Саша представлял не солдат, а техников в белых халатах, склонившихся над пультами в подземном бункере. Его пальцы непроизвольно сжимались, и он ловил себя на том, что пытается почувствовать ту самую энергию, как учила Зоя, – не чтобы что‐то сделать, а просто чтобы убедиться, что она все еще тут, с ним.

Сашу распирало желание выговориться. В горле стоял ком из невысказанных вопросов и шокирующих откровений. Он ловил себя на том, что мысленно строит фразы: «Представляешь, мой отец…», «Оказывается, теперь в пространстве существует дыра…».

Но все слова так и остались невысказанными. Потому что стоило Саше увидеть в коридоре Киру и Витьку, внутри сразу вспыхивала обида. Воспоминания о вчерашнем дне были еще слишком свежи. Саша не испытывал чувства вины – наоборот, теперь он только сильнее уверился в мысли, что ребята неправы. Они цеплялись за привычный мир и искали нормальные объяснения ненормальным вещам. Они не доверяли Тамаре Петровне, которая открыла Саше глаза на правду о самом себе. И теперь Саша нес в себе тайну, которая делала его одиноким, но и – он смутно это ощущал – сильным.

Сильнее их.

Поэтому он отворачивался, когда Кира, поймав его взгляд в коридоре, делала неуверенный шаг в Сашину сторону. Он видел, как у нее открывается рот в попытке что‐то сказать, и резко ускорял шаг, делая вид, что очень спешит. Он перестал ходить в столовую в их обычное время, предпочитая отсиживаться в пустом кабинете физики или блуждать по этажам, намеренно выбирая маршруты, где ребят не могло быть.

Наконец Кира все‐таки перехватила его у выхода после уроков. Ее лицо казалось бледнее обычного, под глазами пролегли тени.

– Саш, погоди. – В ее голосе не было упрека, только усталая тревога. Витька стоял чуть поодаль со скорбным лицом, не решаясь вмешаться. – Давай поговорим и все обсудим. Спокойно, без криков. Мы же команда, в конце концов!

– Команда? – Саша холодно посмотрел на нее, чувствуя, как в ушах поднимается знакомый, низкочастотный гул. Он вцепился пальцами в ремень рюкзака, до боли вдавливая их в кожу, стараясь успокоить себя физической болью. «Только не сейчас. Только не при них. Нельзя выдать себя, нельзя их напугать, нельзя… навредить». – Команда чего? Игроков в казаки-разбойники? Меня теперь ждут «игры» посерьезнее.

Он заметил, как Кира сжала губы. Как Витька отвел взгляд, будто получив пощечину. В сердце что‐то остро сжалось, но тут же пришла новая, леденящая мысль: они слабы. Они ничего не смогут сделать без него, раз до сих пор верят в слова, в разговоры, в то, что правду можно «обсудить». Они не понимают, что в мире, где пространство рвется, а отцы подписывают приговоры своим детям, единственная валюта – это сила. Сила, которую он теперь начал постигать. С высоты этого осознания их обиды представлялись совсем детскими.

Саша хмыкнул и развернулся, чтобы направиться по своему новому, ясному и безжалостному пути – к автобусной остановке, к КПП, к белым коридорам и ждущей его Зое.

И тут дорогу ему преградил Женька. Совершенно на себя не похожий – осунувшийся, с воспаленными от бессонницы глазами, он нервно комкал что‐то в руках. В его позе не осталось ни бравады, ни агрессии – только какая‐то животная, загнанная напряженность.

Кира, увидев его, нахмурилась, а Витька невольно отшатнулся, вспомнив прошлые стычки. Но сейчас от Жени не исходило угрозы – только отчаяние.

– Посторонись, – буркнул Саша, остановившись.

– Мне нужно поговорить. С тобой. И с ними. – Голос Женьки, всегда такой громкий и наглый, сейчас был хриплым и срывался на шепот, точно он боялся, что его услышат даже в пустом школьном дворе. – Но не здесь. Пойдемте.

Он не ждал согласия – просто резко развернулся и зашагал прочь. Саша, Кира и Витька переглянулись. В глазах Киры читалось явное «ни в коем случае». Витька недоверчиво хмурился. Но что‐то в поведении Женьки – неестественная робость, неуверенность, усталость – заставило их медленно двинуться следом.

Они вышли за угол школы, к старой, заброшенной котельной. Женя, отвернувшись к ржавой стене, несколько секунд молча сжимал и разжимал кулаки, собираясь с духом. Потом обернулся.

– Мой младший брат, Миша… Вчера вечером он не вернулся домой, – хрипло выдавил Женька.

На секунду повисла тишина.

– И что? – холодно спросила Кира, скрестив руки на груди. – Наверное, сбежал от тебя, как нормальный человек. Кто же захочет жить с задирой?

Женька даже не возмутился, словно и вовсе не услышал колкость.

– Отец сказал маме, что его отобрали на какую‐то «спецподготовку» для одаренных детей в интернате при институте. На неделю. Объяснил, что это большая честь для семьи, что нужно гордиться. Но это ложь! – выкрикнул он и тут же, спохватившись, перешел на шепот. – Никакого отбора Мишка не проходил. И вчера вечером, уже за полночь, я слышал, как отец разговаривает по телефону в кабинете. Он не переживал. Он… докладывал. О том, что какой‐то объект доставлен и шансы на успех теперь возрастают.

Женя выдохнул, и из его груди вырвался сдавленный, похожий на стон звук.

– И с чего ты взял, что речь о твоем брате? – вклинился Витька, стараясь звучать логично, хотя голос его дрожал. – Может, про оборудование какое‐то.

– Потому что он сказал: «Юный возраст и пластичность психики – ключевые факторы», – прошипел Женя, впиваясь в них взглядом. – И еще: «Семейная лояльность гарантирует молчание». Это про меня и про маму! Что мы будем молчать и никуда не заявим! Он куда‐то отвез Мишку!

Саша почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Он знал: это может быть правдой.

– Подожди, – оборвала его Кира, скрестив руки на груди. – А зачем ты к нам пришел? Сам же донимал нас из-за поисков Светы. Иди к своим пацанам, они тебе пусть и помогают!

– Потому что мои «пацаны» поднимут меня на смех! А потом и вовсе сдадут отцу за пачку «Турбо»[2]! – выкрикнул Женя, и в его голосе прозвучала неподдельная, жгучая горечь. – Его они боятся больше, чем меня, так что пусть катятся к чертовой матери! А вы… Вы реально что‐то делаете. Ищете Свету, не боитесь лезть, куда не надо. И вы не сдадите меня, потому что тоже хотите узнать правду. Про этот паршивый институт. Про то, куда могли забрать Свету.

– Значит, ты думаешь… – пробормотал Витька.

– Что он знает, куда пропадают люди, да! – перебил Женя, и его голос опять сорвался, наполнившись той же дикой, бессильной яростью, что клокотала в Саше. – Что он к этому причастен! И если вы не поможете мне найти брата, если мы не сложим все, что знаем… следующим может стать кто угодно.

Он шумно выдохнул, словно выкладывая последний козырь, и протянул им листок, который до этого мял в кармане. Это была схема, наспех срисованная через кальку. Линии дрожали, но были узнаваемы: контуры главного корпуса НИИ, стрелки коммуникаций. И в стороне, соединенная пунктиром с тоннелем, была помечена зона – «Полигон “Северный”. Комплекс подземных сооружений. Сектор Б‐0».

– Это я из его портфеля стащил, когда он мылся, – глухо пояснил Женя. – Вы же понимаете… Мне больше не к кому идти.

Три пары глаз встретились над этим клочком бумаги. Тяжелый, недоверчивый взгляд Киры. Растерянный – Витьки. И взгляд Саши – сравнивающий схему с тем, что он уже видел внутри.

Весь вчерашний страх, все обиды и накопленное за годы учебы недоверие еще не испарились. Но они столкнулись с чем‐то большим, чем школьная вражда. Перед ними был не Женька-задира, а напуганный старший брат, который, стащив эту схему, рискнул многим. И она вела прямиком в сердце того самого места, вокруг которого они так долго ходили кругами.

Отец Жени не был злодеем и уж тем более не был маньяком, которого так боялась Светина бабушка. Он жил здесь, в городе, работал директором научно-исследовательского института и, кажется, был готов пойти ради успеха на все.

Саша медленно взял схему. Его путь, казавшийся таким ясным час назад, – к силе, к пониманию, к Зое, – внезапно раздвоился. Одна дорога по-прежнему вела в стерильную лабораторию, к контролю и могуществу, пусть и холодному. А теперь появилась другая, уводящая к рискованному, почти самоубийственному плану.

Но эти пути вели к противостоянию.

И Саша понимал, что рано или поздно ему придется сделать выбор – между силой, которую давала ему Зоя, и людьми, которые, несмотря ни на что, все еще были его друзьями.