На следующее утро Саша проснулся от тишины.

Не от будильника, не от материнских шагов на кухне – от густой, давящей тишины. Исчезло привычное сопение у двери, не цокали по полу когти, не уткнулся в лицо влажный черный нос.

Комната вдруг резко стала чужой.

Саша сел, спустил ноги на пол. Встал, подошел к шкафу. Полез в карман вчерашних брюк – и, вытащив порванный ошейник, несколько минут просто стоял, крепко сжимая в руке прохладную кожу. Глаза невольно начали наполняться слезами. Саша резко выдохнул и встряхнул головой, вытер со щек подсохшие дорожки вчерашних слез.

Хватит плакать. Он должен быть сильным, чтобы узнать правду. Он должен быть сильным ради Рекса.

Саша подошел к столу, выдвинул ящик и вытащил маленькую жестяную коробочку из-под леденцов – ту самую, куда в детстве складывал свои «самые ценные сокровища»: красивую стекляшку, перо сороки, блестящий болтик.

Он высыпал содержимое в ящик стола и, аккуратно свернув ошейник, положил его в опустевшую коробочку. Теперь это было его самым ценным сокровищем.

Пока он помнит, Рекс все еще жив.

А Саша никогда его не забудет.

Уходя из комнаты, он бросил взгляд в окно – и замер. В глубине двора мелькнул знакомый невысокий силуэт с торчащими ушами. Он вильнул хвостом, прошелся по асфальту и уселся прямо напротив окна.

Сердце Саши екнуло. В груди вспыхнула дикая, безумная надежда.

– Рекс! – шепнул мальчик беззвучно.

Пес выглядел целым и невредимым. Он сидел в своей обычной позе, слегка склонив голову. Затем встал на лапы и сделал несколько шагов к лесу.

Саша уже хотел броситься на улицу, как вдруг заметил жуткую деталь.

Уши у пса оставались совершенно неподвижными. Они не вздрагивали, не поворачивались, словно были искусственными.

Саша похолодел.

«Что‐то не так».

Пес не сводил с него глаз, продолжая махать хвостом. Равномерно, не останавливаясь ни на секунду. Как маятник. Потом высунул язык – абсолютно симметрично, как на плакатах по анатомии.

У Рекса язык всегда свешивался немного набок.

Пес сделал еще несколько шагов и обернулся, точно призывая следовать за ним. Его голова повернулась медленно, плавно, как на хорошо смазанных шарнирах.

Саша медленно попятился. Это был не Рекс. Это была приманка. И создал ее тот, у кого никогда не было настоящей собаки.

Мальчик задел край кровати и пошатнулся, отвлекаясь от окна. А когда снова выглянул, сжимая кулаки, во дворе уже никого не было. Только длинная, неестественно ровная тень от столба на мгновение показалась ему похожей на силуэт сидящей собаки. Но и та тут же сжалась и исчезла, будто ее втянули обратно в темноту.

Саша стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как в нем застывает страх. Мир за окном стал местом, где больше невозможно чувствовать себя в безопасности. Где ночной кошмар может прийти за тобой, прикинувшись воспоминанием, – и ты поверишь. И пойдешь за ним в лес.

Саша отступил от окна. Его руки больше не дрожали, а казались тяжелыми и чужими.

Завтрак с родителями прошел в молчании. Мама пыталась вести себя как обычно – включила радио, посуетилась с кашей; но ее руки предательски дрожали, а покрасневшие глаза ни на ком не останавливались. Отец молча просматривал свежий номер газеты и вновь выглядел невозмутимым.

Не говоря ни слова, Саша сел за стол. От одного вида липкой, грязно-серой каши его начало мутить, и Саша резко отодвинул тарелку, даже не притронувшись к ложке.

– Сашенька, ты хоть поешь… – робко произнесла мать, украдкой взглянув на него.

– Я не голоден, – перебил он.

Отец даже не поднял головы.

Саша потянулся за стаканом воды – и взгляд его вдруг зацепился за новую, полную баночку с «витаминками», скромно стоявшую на том же месте, что и раньше.

Перед глазами всплыло вчерашнее воспоминание: таблетки, смытые в унитаз. В душе вспыхнула ярость. Саше захотелось разбить эту злосчастную банку о стену, но усилием воли он подавил это желание.

Все‐таки взяв стакан воды, мальчик сделал глоток, помолчал немного и сказал ровным голосом:

– А таблетки можете убрать. Я их больше пить не буду. Никогда.

В воздухе повисло напряженное молчание. Мама судорожно вздохнула, сжав свой стакан так, что побелели пальцы. Отец медленно опустил газету.

– Это не зависит от твоего желания, – сухо сказал он. – Это предписание врача. Для твоего же…

– Врача? – Саша наконец поднял на него глаза. От его ледяного тона даже отцу стало не по себе. – А какое у меня заболевание, папа? Голоса в голове?

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – сквозь зубы процедил отец.

– Мне все равно, – коротко бросил Саша, отодвигая стул. Ножки оглушительно скрипнули, проехавшись по линолеуму. – Вы же все равно ничего не объясняете.

Отец открыл было рот, но Саша уже ушел в коридор. Накинул куртку, обулся и вышел в подъезд, захлопнув дверь. За его спиной повисла гробовая тишина.

На улице его ждали Кира и Витька. Они не договаривались о встрече: просто, узнав о случившемся, пришли его поддержать. Узнали друзья вчера: вечером Кира позвонила Саше домой, чтобы обсудить план по дальнейшим поискам Светы. Но трубку взяла его мама.

– У нас горе, Кирочка, – сдавленным голосом пробормотала она. – Рекс, он… Его больше нет.

Кира замерла, прижав трубку к уху так сильно, что заболела мочка. «Как?» – хотела спросить она, но язык словно перестал двигаться во рту.

– Он… он погиб, – с каким‐то отчаянным усилием договорила мать Саши, едва сдерживая слезы. – Саша немного не в себе. Он не сможет сейчас подойти к телефону, ты уж прости.

Слово «погиб», странное и чересчур взрослое для собаки, повисло в воздухе. Кира пробормотала что‐то между «понятно» и «конечно» и медленно положила трубку. Она стояла посреди коридора, глядя на телефон с желтым диском, и не могла пошевелиться. Не просто умер, не убежал – погиб.

Значит, не от старости. Значит, что‐то случилось.

Она тут же набрала Витьку. Тот, услышав новость, долго молчал. Они не знали причины, просто решили прийти утром к Саше. Не звоня, не спрашивая разрешения. Потому что понимали: сегодня Саша или не выйдет из дома вообще, или все‐таки выйдет – и будет нуждаться в них.

И когда он появился – бледный, с опухшими глазами, в которых смешались тоска и решимость, – друзья поняли, что угадали.

– Держись, – лишь сказала Кира, ободряюще сжав Сашино плечо.

Витька молча протянул ему кулек с еще теплыми пирожками, которые испекла его бабушка. Саша взял кулек и почувствовал, как глаза наполняются слезами.

Они не бросили его. Они увидели его боль и приняли ее как свою.

Исчезновение Светы и потеря Рекса оставили в жизни Саши колоссальную, немую пустоту, но мир вокруг, словно издеваясь, продолжал свой бег. Школьные будни, уроки, взгляды одноклассников, скользящие мимо с привычным безразличием. Казалось, только они втроем – Саша, Кира и Витька – застряли в прошлом, боясь взглянуть в будущее.

В один из дней, когда они молча шли из школы, их перехватил Игорь Сергеевич. Он стоял неподалеку от школы, прислоняясь к своей «Волге» и глядя куда‐то в пустоту. Увидев ребят, он скрестил руки на груди. Лицо его стало озабоченным, даже суровым.

– Погодите, ребят, – вздохнул он. – Разговор есть.

Друзья остановились, насторожившись.

– Может, отойдем? – Игорь Сергеевич кивнул в сторону чахлого палисадника.

Ребята послушно последовали за ним. Отойдя на несколько шагов, Игорь Сергеевич остановился и обернулся. Оперся на жалобно скрипнувший забор и почесал затылок. Снова вздохнул.

– Я знаю, что вы не унимаетесь. Ходите к бабушке пропавшей, к сестре, – прямо сказал он, глядя на друзей. – И что к Тамаре Петровне, бывшему научному сотруднику, тоже наведывались. Так?

Они переглянулись, удивленные. Откуда он знал про Тамару Петровну? Витька, самый неподготовленный, не выдержал:

– Мы просто… мы нашли кое-что странное у Светы. И она сказала, что поможет разобраться…

Кира застонала, с силой ударив ладонью по лицу.

Витька покраснел, но Игорь Сергеевич, казалось, не обратил на это внимания. Он весь подобрался, как охотничий пес, учуявший добычу.

– Что именно вы нашли?

Кира, после секундного колебания, кивнула Саше.

– Странную черную жижу, – медленно ответил он. В голове сразу всплыли воспоминания: пыльный паркет в комнате Светы, черный сгусток на полу, поглощающий свет. – Густую, непрозрачную. И еще она очень холодная.

– Мы отдали ее Тамаре Петровне, – неохотно призналась Кира, с досадой пнув какой‐то камешек. – И даже не подумали себе немного оставить, вот болваны.

Игорь Сергеевич помрачнел.

– И что она вам сказала?

– Что это техногенная грязь, отходы опасного производства из НИИ, – почти слово в слово повторила Кира. Саша взглянул на нее с уважением. – Что из-за чьей‐то халатности произошла утечка, и этот кто‐то очень хочет все замять. И что ее внучка тоже пропала…

– Техногенная грязь, – протянул Игорь Сергеевич. Помолчал немного, обдумывая услышанное, посмотрел на их напряженные лица. И наконец тяжело вздохнул. – Ладно. Пытаться отговаривать я вас не буду, вижу, что бесполезно. И, если уж на то пошло… – он понизил голос, – как‐то не похоже это на простую халатность. Поэтому слушайте.

Он вытащил из кармана пачку «Беломора». Потом, вспомнив про детей, чертыхнулся и убрал обратно.

– Предлагаю вам неофициальное сотрудничество. Вы продолжаете свои… поиски. Но если найдете что‐то новое – сразу ко мне. Повторяю, – он многозначительно поднял палец, – сразу. Не забирайте, не трогайте, просто скажите мне. В обмен я постараюсь держать вас в курсе дела – в рамках дозволенного, разумеется. И постараюсь, чтобы вам не прилетело за самоуправство. Договорились?

Ребята переглянулись. Уже дважды за столь короткое время взрослые предлагали им сделку.

Кира задумчиво закусила губу. Игорь Сергеевич вызывал у нее больше доверия. Он был простым, давно знакомым участковым, который тоже не слишком многое сейчас понимал. И который, кажется, все‐таки по-настоящему искал Свету. Тамара Петровна на его фоне казалась совершенно непредсказуемой. Женщина-ученый, потерявшая внучку, – опасная смесь.

Она уже забрала у них улику, прикрываясь их же безопасностью. А что она попросит в следующий раз?

В глазах Витьки читалась растерянность. Он уже давно решил не доверять взрослым. Но теперь в глубине души его терзал страх: а что, если в этот раз без участия взрослых не обойтись?

Не хотелось признавать, но помощь им бы точно не помешала.

Саша молчал. В голове всплыл уверенный голос Тамары Петровны, ее пронзительный взгляд, проникающий в самое сердце. Она поняла, что с ним происходит. Она может ему помочь. Но поможет ли она и его друзьям тоже?

Молчание затягивалось. В этом молчании не было нерешительности – в нем шла невидимая битва между инстинктом самосохранения и яростной, отчаянной потребностью действовать. Потому что бездействие означало предательство по отношению к Свете и Рексу.

– Мы согласны, – прокашлявшись, наконец хрипло сказала Кира за всех троих. – Если вы действительно будете помогать.

– Куда я денусь, – усмехнулся Игорь Сергеевич. И вдруг добавил, посерьезнев: – А с Тамарой Петровной вы все‐таки поосторожнее. Не хочу говорить ничего плохого, но у ученых иногда… совершенно непредсказуемая логика.

Он не стал развивать мысль – просто ушел, оставив их с ощущением очередного союза со взрослым миром.

Союза, в котором никто не доверял друг другу полностью. Ну так. На всякий случай.

Этим вечером ребята собрались у Киры. В ее комнате было уютно, но – как и везде теперь – царила гнетущая атмосфера. Они пытались занять себя чем‐то: перебирали старые журналы, Витька в сотый раз крутил кубик Рубика, а Кира безуспешно пыталась сделать уроки, водя ручкой по полям тетради.

Наконец, раздраженно выдохнув, она отложила ручку, захлопнула тетрадь и взъерошила себе волосы.

– Голова совсем не варит, – пробормотала она. – Не могу перестать думать о том, что мама задерживается. Хотя сегодня уж точно обещала быть к ужину.

– В чем дело‐то? – осторожно спросил Витька, отложив кубик. – Опять с твоим папой?

– Нет, – Киру передернуло. – Работа. Всегда работа. Как будто в нашем городе нет ничего важнее этих чертежей и отчетов.

Она говорила не со злостью, а с горькой, усталой обидой. Потому что в глубине души Кира иногда действительно хотела почувствовать себя маленькой. Довериться маме, поделиться с ней своим страхом, рассказать про жуткую черную жижу. Попросить совета.

Но она боялась. Боялась услышать, что занимается ерундой, – или, что было бы еще хуже, увидеть в ее глазах страх за дочь. Боялась, что мама распереживается слишком сильно, и тогда Киру задушит чувство вины.

Раз за разом она делала один и тот же выбор: ничего не рассказывала. Кира несла свой груз одна. Ответственность за себя, за друзей, за здоровье матери – все лежало на ее плечах. Но Кира держалась – на зависть другим.

«Непутевая девка, – вздыхали бабки на лавочках, наблюдая за тем, как Кира носится с мальчиками туда-сюда. – В ее возрасте уже успокоиться пора, на мальчиков начать посматривать. А она с синяками ходит, за словом в карман не лезет. Кто на такую посмотрит?»

Кира делала вид, что не слышит. Пока с ней рядом оставались друзья, ей ничего не было страшно.

– Может, твоя мама тоже что‐то знает? – помолчав, предположил Саша.

– Да даже если знает, – вздохнула Кира, – все равно не скажет ничего. Как и все остальные.

Не в силах дальше просто сидеть на месте, Витька встал и принялся бесцельно бродить по комнате, разглядывая полки с книгами, старые игрушки, заслуженные грамоты за танцы. Его взгляд скользнул по разложенному на столе альбому с вкладышами от жвачек – страсть и гордость Киры.

– О, а что это за зверь такой? – вдруг спросил он, наклонившись. – Новую серию выпустили, что ли?

Кира обернулась. Витька указывал на страницу, где среди привычных машинок и сердечек красовалось изображение чего‐то бесформенного и явно враждебного, похожего на сгусток щупалец.

– А что там? – Кира спрыгнула с кровати и тоже подошла к столу, всматриваясь в наклейки. Нахмурилась. – Это не мое. В первый раз их вижу.

Она стала листать альбом, и с каждым листом ее лицо бледнело все больше.

– Я не помню, чтобы их вклеивала, – растерянно прошептала Кира, поднимая глаза.

Новые, невиданные раньше вкладыши заполнили альбом. Существо, похожее на растекающуюся глиняную фигуру. Нечто напоминающее летучую мышь без глаз, но с зияющей пастью и несколькими хвостами. Высокий монстр с ртом из пяти лепестков, на каждом из которых – по несколько рядов острых зубов.

Саша молча смотрел на жуткую коллекцию. В голове у него тихо загудело. Это было не совпадение. Это был знак. Такой же непонятный и пугающий, как шепот в радио.

Версия про «техногенную грязь» появившиеся кошмарные вкладыши не объясняла.

– Надо снова встретиться с Дашей, – твердо сказал Саша, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что он сам удивился. Словно гул в голове подсказывал ему, что это важно. – Мне кажется, она что‐то недоговаривает.

– Опять? – Кира нахмурилась, отрывая взгляд от пугающих вкладышей. – Мы же уже говорили с ней. Она ничего не знает. Или делает вид.

– Вот именно. Делает вид, – парировал Саша. Он встал и начал мерить комнату шагами, не в силах усидеть на месте. Уверенность внутри него росла. – В прошлый раз она смотрела на нас, но ее глаза бегали. Как будто нервничала. Может, она что‐то видела, но боится в этом признаться? Или не может в это поверить.

– А вдруг она просто в шоке? – осторожно вставил Витька, с опасением глядя на Сашу. – У нее все‐таки сестра пропала…

– Поэтому надо спросить как можно быстрее, пока она ничего не забыла! – Саша резко обернулся к ним.

Кира смотрела на него с плохо скрываемым подозрением. Она видела его нервные, дерганые движения, и ее это настораживало. Но в чем‐то Саша был прав.

– Ладно, – сдалась она. – Но давайте не будем пугать ее окончательно. Договоримся встретиться где‐нибудь… на нейтральной территории. У кафе-мороженого на площади.

Встреча с Дашей оказалась катастрофой.

Она пришла не одна, а с парнем, Егором, – высоким, самоуверенным музыкантом из местной группы. Он шел чуть впереди, в расстегнутой кожаной куртке поверх тельняшки, и смотрел на подростков сверху вниз – причем дело было не только в росте. В его взгляде читалась снисходительная скука взрослого, которого оторвали от важных дел ради детских игр. Когда они подошли, он положил руку Даше на плечо, придерживая ее около себя.

– Я уже все вам рассказала, – тихо произнесла Даша, нервно теребя край свитера. Теперь девушка выглядела еще более измученной. – Не понимаю, чего вы еще хотите.

– Мне кажется, ты рассказала не все, – громко объявил Саша и сам вдруг удивился резкости своего голоса. Будто кто‐то внутри подталкивал его, делал настойчивее и смелее. – Света говорила про монстра под кроватью. Она его видела. Или, может, ей казалось, что она его видела. Что именно она про него говорила? А может, она его рисовала?

– Ну все, хватит! – Егор шагнул вперед, оттесняя Дашу за свою спину. – Чего ты к ней пристал? Даша сестру потеряла, у нее бабушка с ума сходит, а тут ты со своими страшилками! Она уже все сказала – и милиции, и вам.

– Это не страшилки, – вмешалась в разговор Кира, встав рядом с Сашей, – а последние слова ее сестры. Может быть, это наша единственная зацепка.

– К тому же милиция ничего не нашла, – холодно добавил Саша, не отрывая взгляда от Даши. – Мы хотя бы пытаемся что‐то делать.

– А вы кто такие, чтобы пытаться? Идите лучше уроки делайте. – Егор презрительно скривил губу.

– А ты кто такой, чтобы решать, о чем ей говорить? – неожиданно выпалил Витька. Он весь покраснел от собственной смелости, но не отступил. – Она взрослая. Пусть сама решает.

– Я… – Егор на мгновение растерялся. – Я ее друг! И я вижу, как вы ее донимаете!

– А мы – друзья Светы! – воскликнул Саша, и его голос наконец сорвался, наполнившись той самой яростью, которая клокотала внутри. – И мы знаем то, чего не знает милиция! Она что‐то скрывает, я чувствую!

– Чувствуешь? – Егор фыркнул, но в его насмешке уже проскальзывала злость. Он наклонился к Саше, снисходительно заглядывая в лицо. – О, извините, всесильный! Экстрасенс нашелся! Так иди на телевидение, что ты тут забыл?!

– Заткнись, – процедил сквозь зубы Саша, сжимая кулаки. В ушах громко стучало сердце. Голову будто сдавило тугим обручем.

Краем глаза он увидел, как у Витьки открылся рот. Где‐то рядом сдавленно охнула Даша. Егор опешил от неожиданности.

– Чего? – переспросил он, словно не веря своим ушам.

– Я сказал: «Заткнись»! – закричал Саша, и в этот момент из открытой двери кафе, где за стойкой бубнило старое радио, вырвался оглушительный, пронзительный визг. Тонкий, разрывающий барабанные перепонки звук, как будто микрофон упал в усилитель.

Звук длился всего две секунды, но его хватило.

Все вздрогнули, Егор даже отпрянул. Его нога поскользнулась на мокром после недавнего дождя асфальте. Пытаясь удержать равновесие, он взмахнул рукой, задел вскрикнувшую Дашу по лицу – и все‐таки шлепнулся в лужу.

На несколько секунд повисла оглушительная тишина. Ребята, оторопев, смотрели на Егора сверху вниз. Внутри Саши медленно разливалось мрачное удовлетворение на задворках сознания осталось чувство стыда.

Егор залился краской. Он тут же вскочил, стараясь отряхнуться, но на его брюках уже расплылось мокрое пятно. Егор сдавленно выругался.

– Все, идем, – прошипел он Даше, хватая ее за локоть. – С ними разговаривать – только время терять.

Он поволок ошеломленную Дашу прочь.

Сашу вдруг качнуло. Мальчик оперся на стену, тяжело дыша. Перед глазами замелькали разноцветные круги, живот скрутило спазмом – и его стошнило прямо на асфальт.

Но хуже тошноты было другое – внезапная, леденящая пустота в ушах. Словно Саша оглох. Барабанные перепонки ловили лишь тихий, высокочастотный писк, как после взрыва, но под ним зияла бездонная тишина, в которой не было даже шума собственной крови.

А потом слух вернулся – и с ним пришла какофония. Шепот деревьев за полкилометра звенел, подобно крику. Скрип качелей на детской площадке резал по нервам. Собственное сердцебиение отдавалось в ушах, как барабан. Мир на несколько минут стал акустическим кошмаром, где каждый звук был обнаженным и болезненным.

Кира и Витька до сих пор не сдвинулись с места. Кое‐как вытерев рукой рот и все еще тяжело дыша, Саша выпрямился. Звуки постепенно утихали, возвращаясь в норму.

Теперь он чувствовал не победу, а ужас. Он знал, что это не совпадение. Он сделал это. Сам. Но как?

– Что это было, Саш? – еле слышно спросила Кира, напряженно глядя на него.

– Не знаю, – прошептал он. – Я не хотел, оно как‐то само…

Но в глубине души Саша понимал: это ложь. Он хотел, чтобы Егор замолчал.

И это, наверное, почувствовали даже его друзья. В его паузе, в том, как он не смог посмотреть им в глаза, они поняли страшный ответ.

– Надо сходить к Тамаре Петровне, – хрипло сказал Саша, ощущая горечь в горле. – Она наверняка что‐то знает. Она поможет мне и все объяснит. Может быть, она даже проведет нас в НИИ. Там мы найдем ответы, я уверен!

– К Тамаре Петровне? – не веря своим ушам, переспросила Кира. – Ты что, не слышал, что сказал Игорь Сергеевич? Нам надо быть осторожнее! Мы не знаем, чего она хочет! Сначала она сказала отдать ей ту жижу, потому что это опасная улика. А теперь ты… Ты как‐то сделал это – и как она поступит с тобой? Тоже оставит у себя?! Я ей не верю!

– А кому тогда верить? – В голосе Саши зазвучала истерика. – Милиции, которая ждет, что Света сама выйдет из леса? Родителям, которые мне лгут? Или, может, тебе? Так вы же теперь меня боитесь, как будто я монстр какой‐то!

– Я не боюсь тебя, я боюсь за тебя! – выкрикнула Кира, и из ее глаз вдруг брызнули слезы. – Ты изменился, Саша! Ты стал другим: грубым, резким! Ты поступаешь так, как сам считаешь нужным! Или ты думаешь, что ты теперь круче всех?!

Саша отшатнулся, будто его ударили. Кира тяжело дышала, сжимая кулаки, и по ее щекам продолжали катиться слезы.

– Ребят… – слабо позвал Витька, не зная, чью сторону занять. – Не ругайтесь, а? Давайте просто сделаем передышку, сходим перекусить…

Но его никто не слушал.

– Хорошо, – наконец произнес Саша чужим, ледяным голосом. – Хотите и дальше ходить кругами? Пожалуйста. Но без меня. А я пойду туда, где действительно могу получить ответы.

Он резко развернулся и зашагал прочь.

– Саша, стой! Погоди! – крикнул Витька и сделал было шаг вперед, но Кира молча схватила его за рукав. Ее лицо блестело от слез, но взгляд оставался твердым. Она качнула головой: «Не трогай его сейчас». И Витька не решился с ней спорить.

Саша почти бежал по улице, задыхаясь от гнева и обиды. На проспекте Ленина зажигали фонари, с клумбы доносился запах свежескошенной травы, а из открытого окна – бодрый голос диктора, объявляющий концерт по заявкам. Все дышало обычным вечерним покоем, которого для Саши больше не существовало.