Андрей Дмитриевич видел изменения в сыне с четкостью профессионала, привыкшего фиксировать малейшие отклонения от нормы. Его замкнутый мальчик исчез, и на смену ему пришел кто‐то другой. Изменения были небольшими, точечными, но для опытного глаза – кричащими.

Исчезла подростковая сутулость, плечи расправились. Теперь Саша нес свое тело как инструмент, легко поддающийся настройке. Его походка потеряла неуверенность, шаги стали упругими. Он больше не шаркал тапками по линолеуму – он ставил ступни бесшумно, как хищник или солдат.

Иногда, когда Саша сидел за столом, его пальцы слегка подрагивали, будто настраиваясь на невидимую волну. Он начал чаще мыть руки, словно пытаясь счистить невидимую грязь. А от его одежды теперь часто пахло озоном и холодным металлом – запахом высоковольтного оборудования и стерильности.

Именно этот запах впервые заставил Андрея Дмитриевича похолодеть внутри. Жуткая догадка о том, что Саша связался с НИИ, казалась невероятной. Но мужчина возвращался к ней снова и снова, пока не признал: это возможно. И объяснило бы все.

Самое страшное изменение произошло во взгляде. Рассеянность и страх сменились пристальным вниманием. Теперь Саша смотрел на мир – на чайник на плите, на узор на обоях, на самого отца – с холодным, научным интересом. Он не просто смотрел – он оценивал, сканировал, раскладывал на составляющие. В его глазах появилась та самая «эмоциональная плоскость», которую Андрей Дмитриевич, приходя на контроль в «Колыбельную», видел в глазах Зои. В них исчезло доверие и поселилась холодная отстраненность.

Поначалу Андрей Дмитриевич молчал, подавляя в себе панику. Просто надеялся, что это лишь подростковый бунт, что запах – совпадение, а взгляд – игра воображения уставшего отца. Но вечером в четверг, когда Саша в очередной раз вернулся домой позже него, отец не выдержал.

– Саша, нам надо поговорить, – хрипло сказал он, но это больше походило на просьбу, чем на приказ.

Саша, снимающий куртку, остановился. Его лицо казалось серым от усталости, но глаза горели холодным, удовлетворенным огнем – как после сложной, но успешно решенной задачи.

Андрей Дмитриевич часто видел такой взгляд. В зеркале, у себя. Сердце пропустило пару ударов.

Помедлив, Саша кивнул, повесил куртку на вешалку и прошел в гостиную. Сел на диван, сохраняя спину идеально прямой, и замер. Он ничего не спрашивал – он ждал, пока отец скажет все сам.

Андрей Дмитриевич сел напротив. Несколько секунд он молча глядел на свои руки, сцепленные так, что побелели костяшки.

– Скажи, куда ты постоянно ходишь? – начал он, стараясь звучать спокойно, но в голосе проскальзывала дрожь. – Ты поздно приходишь домой. Даже позже, чем я! Ты изменился. Ты стал… другим.

Саша пристально посмотрел на него. Отец выдержал этот взгляд.

– Я хожу в НИИ, – словно приняв какое‐то решение, медленно ответил Саша. – На тренировки. Чтобы научиться управлять тем, что я умею.

Мужчину охватил ужас. Это был его самый страшный кошмар, но это действительно все объясняло. Сердце застучало быстрее.

«Он правда там, он проник туда. Каким‐то чудом обошел охрану, системы, прошел мимо всех. Или… его впустили?»

– Я ведь говорил, что найду ответы сам, если не получу их от вас, – пожал плечами Саша. – И я их нашел. Уже поздно пытаться меня остановить.

– Что ты «нашел»? – еле выдавил Андрей Дмитриевич, чувствуя, как по спине катится пот. – О чем ты говоришь?

– Я все знаю, – просто сказал Саша. – И про тебя, и про твою работу. И про «Разлом».

Андрей сжал пальцами переносицу, пытаясь собраться. Нужно было прекратить это. Перевести разговор в другое русло. Его еще не поздно переубедить!..

– Саша, послушай, – с трудом начал он, подняв глаза на сына. – Я понимаю, что я виноват. Нет смысла отпираться. И я правда виноват – во многом, но все‐таки не во всем. Ты знаешь только одну версию событий! И понятия не имеешь, что было после того… инцидента. Что происходит сейчас.

Саша помолчал. Потом кивнул. Отрицать это было бы глупо.

– Представь панику… даже не в институте, а в верхах, – выдавил Андрей. Он уже не выглядел как суровый ученый. Он был обычным измученным, уставшим человеком, много лет тащившим на себе груз невероятной тайны. – Человек двадцать погибло на месте, еще больше покалечено. И на месте катастрофы – дыра. Не в земле даже, а в самом воздухе. И она не закрывалась. Такого никто никогда не видел. Она была как… живая рана на теле реальности. И нам просто приказали: «Разобраться». Не «закрыть» – «разобраться». Любой ценой. Понять, что это и как использовать.

Он умолк, глотая ком в горле, и посмотрел на сына – не ученым, а отцом, в глазах которого жило давнее, непроходящее отчаяние.

– А Соколов… Виктор Иванович… Ты его не знаешь. Он увидел в этом не провал, а шанс. Источник неизвестной энергии. Возможность прыгнуть на десять лет вперед в гонке, о которой ты даже не подозреваешь. «Мы не можем это закрыть, Колосов, – говорил он мне. – Значит, должны это понять и поставить себе на службу. Иначе нас отстранят, а сюда придут другие. Те, у кого руки не дрогнут. И они будут копаться здесь, не думая о последствиях». Он не злодей. Он просто… прагматик до мозга костей. Для него мир – шахматная доска, а люди – фигуры. И ты для него просто очередная ценная фигура. Или пешка, которой в любой момент можно пожертвовать. Он все сделает ради успеха, все!

– А что насчет Тамары Петровны? – уточнил Саша. Ровным, спокойным голосом, не выражающим никаких эмоций.

– Орлова… – Отец потер переносицу. – Она гений. Но даже она не понимает до конца, что такое этот «Разлом» на самом деле. И готова жизнь положить, чтобы изучить его вдоль и поперек, чтобы взять под контроль! Ей нельзя доверять, Саша. Никому там нельзя доверять. Для этих людей человеческая жизнь всего лишь ресурс.

Саша наклонил голову, задумчиво глядя на отца.

– Ты ведь тоже там работаешь, – произнес он без всякой интонации. – Ты – один из «них». Значит, и тебе доверять нельзя?

Удар пришелся точно в цель. Андрей Дмитриевич замер, ощутив, как почва уходит из-под ног. Все его хитросплетение полуправд и умолчаний рушилось от одного прямого вопроса.

– Я пытался защитить тебя! – Мужчина вскочил. Его голос сорвался на отчаянный крик. – Чтобы они не обратили на тебя внимания, чтобы забыли о тебе! Чтобы Соколов не поставил тебя в свой «проект» очередным расходным материалом! Я пытался сделать тебя… невидимым для них. Серым, обычным, ничем не примечательным. Да, таблетки глушили тебя, калечили, делали «странным» в глазах других. Но они же и прятали тебя! Я решил, что ты лучше будешь живым, но «чудаком», чем «здоровым» подопытным кроликом в их лабораториях! Как эта Зоя, которая восемь лет не видела солнца! Ты думаешь, мне было легко?! Видеть, как ты тускнеешь, слышать, как над тобой смеются, как плачет твоя мать? Но это была цена, которую мне пришлось заплатить! Цена твоей свободы!

Андрей выдохнул и медленно опустился обратно в кресло, за пять минут будто постаревший на десять лет. Даже ему самому казалось, что его слова звучат жалко, отвратительно. Все это время он чувствовал себя предателем, но гнал неприятные мысли прочь.

А теперь мысли – тени прошлого – наконец догнали его.

Саша молчал. Логика в словах отца была. Она оправдывала предательство заботой. Но что насчет других людей? Тех, кто тоже стал жертвами этого чудовищного эксперимента. Тех, кто погиб, кого искалечили, кого сломали. Отец согласился на все это – продолжал соглашаться каждый раз, утверждать предложения и проекты. Может быть, он пытался пойти по наиболее безопасному пути. Но безопасному для кого? Для них, для семьи? Или для всей страны?

Отец говорит, что боялся за него. А вдруг отец боялся, что Саша выйдет из-под контроля и сорвет все его планы?

Саша мог спросить. Мог задать очередной вопрос обвиняющим тоном, подловить на несостыковках, уличить во лжи и бесчеловечности.

Мог. Но не стал. Это больше не имело значения, потому что в своем отце Саша уже разочаровался.

И сейчас этот человек смотрел на него с такой тревогой во взгляде, словно от Сашиного прощения зависела его жизнь.

Простить его Саша не мог.

– Хорошо, – только и сказал он, поднимаясь. Его лицо напоминало каменную маску. – Теперь я знаю твою версию.

Потом он развернулся и ушел, плотно прикрыв за собой дверь. Дверь в его комнату закрылась с тихим, четким щелчком затвора, а не с грохотом, которого почти ждал Андрей Дмитриевич. Это спокойствие казалось страшнее любого скандала.

Мужчина остался в полумраке гостиной, где единственным источником света была холодная полоска под дверью в комнату сына. Он сидел в кольце своих невысказанных оправданий, чувствуя, как последние нити доверия, связывавшие его с сыном, только что оборвались окончательно.

Руки сами потянулись к лицу, как будто в попытке спрятаться от воспоминаний, – от этого холодного, оценивающего взгляда, который теперь будет смотреть на него всегда. Плечи Андрея Дмитриевича ссутулились, спина сгорбилась, и он весь как‐то съежился в кресле, стараясь стать меньше, незаметнее. Скрыться от приговора, который только что вынес ему собственный ребенок.

– Что же я натворил… – выдохнул он в ладони, и голос прозвучал приглушенно и сипло.

Вопрос был риторическим.

В глубине души Андрей Дмитриевич понимал: он и сам не сумел бы простить себя за подобное.

А пока Сашин отец корил себя в душной тишине квартиры, по промозглым задворкам города, там, где городское освещение сдавалось под натиском леса и заброшенных промзон, крались три фигуры. Облака поглощали свет луны, влажный воздух пах прелой листвой. Редкие фонари оставляли между собой островки глухой темноты. Кира шла впереди, освещая фонариком дорогу. Витька, нахохлившись, шагал за ней, крепко сжимая кулаки. Замыкал шествие Женька, у него на плече болталась сумка с запасными фонариками, рабочими перчатками, веревками и ломом. Его правая рука лежала в кармане, крепко сжимая нож-бабочку – главное Женькино сокровище. Он отнесся к этому походу со всей серьезностью. И хотя в полумраке его лицо казалось непроницаемым, присмотревшись, можно было заметить и закушенную губу, и нервно бегающие глаза.

Их путь лежал к старой ТЭЦ. Они шли через свалку, заросшую бурьяном, куда сносили хлам со всего города. Воздух пах сыростью, угольной пылью и чем‐то тошнотворно-кислым.

Здесь, среди скелетов машин и груд битого кирпича, их и перехватили.

Из-за полуразвалившейся будки сторожа, негромко переговариваясь, вышли двое парней. Серый и Длинный – бывшая Женькина банда, неожиданно лишившаяся главаря. Теперь они были какими‐то потерянными, но от этого только более злыми.

Кира остановилась. На нее, не успев затормозить, налетел Витька. Женька нахмурился и встал рядом с ними.

Увидев Женю, парни замерли и недобро переглянулись.

– Смотри-ка, кто идет, – хрипло протянул Серый. – Женька, ты, что ли?

– Отвали, Серый, – огрызнулся Женя. – Я занят.

– Занят? А чем занят? – прогнусавил Длинный, делая шаг вперед. – С малышней по помойкам решил пошариться? Ну и дела. Скатился ты, Женька. С папкой опять поругался, небось?

Женя скрипнул зубами. Кира резко шагнула вперед.

– Дайте пройти, у нас мало времени, – ледяным голосом потребовала она.

– О, защитница нашлась, – фыркнул Серый. Его взгляд скользнул по Женькиной сумке. – А че у вас за дела? Ночью, с фонариками… Клады ищете? Или похоронить кого собрались?

Длинный глупо хихикнул.

Женька судорожно соображал. Здесь, в глуши, подмоги ждать неоткуда. «Двое против троих – у нас преимущество, тем более Витька вроде ходит на бокс…»

Но как жаль было тратить на этих придурков драгоценное время!

Женя попытался в последний раз: шагнул вперед, нависая над бывшими друзьями, и попытался настроиться на интонацию, которой раньше всегда ставил их на место.

– С дороги, – процедил он сквозь зубы. – Живо. Или пожалеете.

От этих слов тянуло неприкрытой угрозой – и это наконец‐то сработало. Длинный отвел глаза, Серый как‐то стушевался, буркнул что‐то неразборчивое, и они отступили в тень. Но не ушли.

Троица чувствовала на себе их пристальные взгляды, продолжая путь. Но никто не обернулся – все только дружно ускорили шаг.

Вскоре ребята оказались на месте. Если верить схеме, здесь, на границе между свалкой и лесом, заваленный кусками шифера и мелким мусором, был спрятан люк. Ребята переглянулись – и, вытащив перчатки, принялись раздвигать обломки.

Наконец, откинув очередной пласт шифера, Кира издала радостный возглас. Витька, заглянув ей через плечо, тяжело вздохнул. Женька криво усмехнулся, вытирая пот со лба.

Люк действительно был. Круглый, чугунный, присыпанный землей и почти полностью покрытый ржавчиной. Но петля, похоже, оставалась целой.

Кира смела с люка остатки земли и выпрямилась. Витька взялся за ручку на крышке и со всей силы потянул. Люк заскрежетал, но не сдвинулся с места. Появилась только едва заметная щель.

– Он не поддается, – прохрипел Витька, багровея от натуги.

– Этого хватит, – бросил Женька. – Подержи так еще немного. – И, вытащив из сумки лом, парень с размаху вбил его в появившийся промежуток.

Витька с облегчением выдохнул и отпустил злосчастную крышку. Женька навалился на рычаг. Рядом тут же оказалась Кира, помогая давить изо всех сил. Через секунду к ним подключился и Витька – и крышка, жалобно дребезжа, с глухим стуком откинулась на траву.

Под ней зияла черная дыра. В нос ударило струей спертого, затхлого воздуха. Пахло сырой землей, плесенью и… чем‐то еще. Чем‐то напоминающим запах моющих средств.

Женька вытер лоб и заглянул внутрь, подсвечивая фонариком. Луч выхватил из мрака верхние ступени узкой, уходящей вниз металлической лестницы.

Сзади послышался хруст веток. Женя обернулся – но это Кира подошла к границе леса, напряженно всматриваясь куда‐то во тьму.

– Что такое? – напрягся Женька. – Только не говори, что парни потащились за нами и решили припугнуть.

– Нет, – мотнула головой Кира. – Вряд ли это они. Просто показалось, наверное…

Женя кивнул и отвернулся, разглядывая лестницу. Ветки захрустели снова, но он уже не оборачивался – просто Витька подошел к Кире, наверное.

На миг Жене почудилось, что в глубине люка что‐то шевельнулось. Или это шальная тень от дрогнувшей руки?

Сердце застучало быстрее. Женька медленно опустился на колени и навис было над дырой, чтобы посмотреть получше, но фонарик мигнул и погас. Выругавшись, Женька встряхнул его, постучал по корпусу рукой. Лампочка моргнула, но так и не зажглась надолго.

– Да чтоб тебя, – пробормотал Женька. – Только вчера батарейки поставил…

– Жень, – вдруг позвала Кира слабым голосом. – Обернись, пожалуйста. Только осторожно…

– Чего? – не понял Женька, продолжая трясти фонарик. – А что такое?

Кира не ответила, только судорожно вздохнула.

– Да что там… – нахмурившись, начал Женька и повернулся.

И замер.

Кира все так же смотрела в лес не двигаясь, но ее лицо в темноте казалось совершенно белым. Витька застыл рядом, вцепившись дрожащей рукой ей в плечо.

А за ними, среди деревьев, стояли они.

Сначала Женька решил, что это худые, облезлые, бродячие псы. Потом – что волки. Но глаза постепенно привыкали к темноте – и замечали детали, в которые разум отказывался верить.

Их силуэты были кривыми, словно слепленными наспех из обрывков теней. То, что должно быть шерстью, колыхалось клочьями прогнившей ткани и обрывками паутины. Лапы напоминали собачьи, но выглядели такими скрюченными, будто сломались когда‐то и теперь срослись как попало. Вместо когтей торчали обломки ржавых прутьев и острые щепки.

Но сильнее всего пугали головы – вернее, то, что служило им вместо голов. Из бесформенных кусков тьмы торчали куски вещей. Пуговица от детского пальто сверлила Женю пустым взглядом. Обрывок плюшевого медвежьего уха сливался с острым углом вскрытой жестяной банки. Из пасти, больше похожей на дыру, свисала, позвякивая, погремушка.

У них не было глаз – но Женька чувствовал, что на них смотрят в упор. Так, как смотрят на добычу.

Парень оцепенел. Кожа покрылась мурашками, ледяной ужас сдавил горло.

Они стояли неподвижно, метрах в двадцати от них, частично скрытые за деревьями. От них исходило приглушенное рычание, скорее напоминающее скрежет железа.

«Сколько их? Пять, десять? Или больше?»

– Предлагаю начать отходить, – еле слышно прошептала Кира. – Медленно, без резких движений.

Женька шумно сглотнул.

Не оборачиваясь, Кира осторожно перенесла ногу назад. Потом еще одну. За ней попятился Витька.

Они не двигались.

Ноги у Женьки стали ватными. Он медленно поднялся с четверенек, не выпрямляясь до конца, и сделал шаг назад. Потом другой, не отрывая взгляда от тварей.

Под ногой предательски хрустнула ветка. Женька дернулся – и в этот миг центральная тварь присела, как перед прыжком.

– Бежим! – завопила Кира, вместе с Витькой в одно мгновение оказавшись рядом.

Женька бросился следом.

Совсем близко щелкнули невидимые челюсти, задребезжала погремушка.

Друзья рванули прочь. От люка, от леса, через свалку, к видневшимся вдали огням домов. Задыхаясь, спотыкаясь о хлам, перепрыгивая через ржавые бочки и опрокинутые холодильники, они бежали, и их преследовал оглушительный скрежет. Он то отдалялся, будто твари петляли между грудами мусора, то становился громче, звуча прямо за спиной.

Женька не смотрел по сторонам – только вперед, на мелькающие в темноте огоньки спасения. Но краем глаза он все равно видел, как рядом несется бледная Кира, крепко держа за руку Витьку с перекошенным от страха лицом.

И только когда под ногами наконец появился асфальт, скрежет сзади затих. Но ребята не остановились. Они мчались по пустынным улицам и затормозили, только оказавшись в самом центре спящего городка, рухнув на первую попавшуюся скамейку. Ноги ныли, горло саднило, легкие горели. Судорожно хватая ртом ночной воздух, друзья не могли вымолвить ни слова – как не могли и поверить, что только что обогнали ночной кошмар.

Лес остался позади и невозмутимо молчал. В городе царила привычная ночная тишина. Словно ничего и не было. Но в памяти у ребят навсегда отпечатались эти безликие, перекошенные морды из тьмы и хлама.

И жуткий скрежет, звучащий за спиной.

– Что… – наконец выдавил дрожащим голосом Витька. – Что это было?

– Даже знать не хочу, – отозвалась Кира, все еще тяжело дыша и утирая пот со лба рукавом. – Но с этого дня я начинаю бегать по утрам. И вам тоже советую.

Женька сдавленно хихикнул, сидя прямо на холодной земле у скамейки. Смешок перешел в безумный, истерический смех, но быстро сорвался в тихий, прерывистый кашель. Он вытер лицо и посмотрел в сторону леса, на темную полоску горизонта.

Страх отступал, зарождая ледяную апатию в душе и странную пустоту в голове. Адреналин понемногу выветривался, и вместо него пришло осознание – медленное, неумолимое и потому еще более жуткое. Они не просто столкнулись с дикими животными. Они встретили что‐то, о природе чего не имели ни малейшего представления. Существование этих тварей не подчинялось логике и законам привычного мироздания. Они казались живым сгустком абсурда, ожившим кошмаром из ржавого хлама и забытых страхов.

И ребятам оставалось только надеяться, что в городе они действительно в безопасности.

А где‐то там, под люком, в подземном комплексе, группа охраны НИИ в полной боевой готовности ждала у внутреннего шлюза. Старший лейтенант – главный среди группы – получил четкий приказ: задержать любых проникших, нейтрализовать и доставить для опознания и допроса. В этот раз в его распоряжение предоставили не только дубинки, но и шокеры, и даже шприцы с сильнодействующим седативным.

Датчики на внешнем люке сработали десять минут назад. Но никто не пришел.

– Никого нет, – наконец прошептал старший лейтенант в рацию. – Повторяю, проникновения в шлюз не было, несмотря на внешние датчики. Возможно, ложное срабатывание от животных.

Никто не знал, что срабатывание не было ложным – просто монстры из леса, сами того не ведая, отогнали ребят от порога, за который им заходить не стоило. Иначе в подземных картотеках НИИ уже появились бы их фотографии с грифом «Несанкционированные лица, представляющие оперативный риск». И дальнейшая их судьба решалась бы теми людьми, для которых «безопасность программы» всегда имеет наивысший приоритет.

А ни к чему хорошему это бы не привело.