Нужно подумать о чем-то приятном. Даже если в этом нет смысла.

Способ простой. Нужно вспомнить о счастливых временах. Те, которые помнит не только голова, но и тело. Привести пример? Утро дня, когда разрядились батарейки и оттого мой будильник не прозвенел. Несмотря на то что тогда я проснулась раньше обычного, в теле ощущалась необычайная невесомость, и меня окутывала легкая прохлада. Или горячий воздух, который наполнял грудь, когда я бежала на место встречи. Или звук ручья, доносившийся из колонок, с внезапно возникшим посреди него щебетанием стрижа. Запах искусственной травы, который проникал через нос и разливался по всему телу. Легкая дрожь, затаившееся от волнения дыхание и облегчение, что окутало меня, когда я увидела, что ты стоишь и ждешь моего появления. Внезапный порыв подбежать и крепко обнять тебя, и кулаки, которые пришлось сжать, дабы сдержаться. Это был тот момент, когда я впервые поняла, что люблю тебя. Ты был так невыносимо прекрасен, когда стоял там в ожидании, что каждый день после этого я только и думала о том, как влюблена. Скорее, даже каждую секунду. Но ни один из этих моментов так и не смог затмить тот самый день.

Сначала я думала, что ты просто стоишь и пинаешь ногами землю, но все оказалось не так, потому что на самом деле ты собирал ее в кучки и утрамбовывал вокруг крошечного безымянного цветка, чтобы тот не упал. И пусть наблюдала за этим издалека, я помню это так, словно стояла совсем близко и тоже надеялась, что цветок устоит. Все мои воспоминания поддаются изменениям. Вместо извинений за опоздание я говорю, что люблю тебя, а затем обнимаю. Ощущаю тепло твоих объятий, словно держу в руках еще свежий хлеб. Разве это не смешно? Я ведь даже не знаю, как ощущается твое тепло. Я обнимала тебя ровно один раз, и тогда ты был прохладен и тверд, словно багет, который забыли в холодильнике. В тебе не было никакого тепла.

В итоге снова вспоминаю об этом, проваливая попытку думать о хорошем. Ничего не сумев поделать с этим, открываю глаза. Опять думаю о его холодном теле. О том, как ощущалась его кожа и как от этого я покрылась мурашками. У меня чешется голова. То ли от шелушения, то ли от того, что в волосы заползло какое-то насекомое. Не знаю, может, потому, что оно ест омертвелую кожу. От ощущения влаги я скидываю с себя одеяло, натянутое до подбородка, и сажусь на кровати. Взглянув на голубой свет от встроенного в потолок воздухоочистителя, я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Как те модели, сидевшие в траве, которых я видела на экране. Вспомнив еще и о том, что они сидели, скрестив ноги, я чуть запоздало повторяю и это. Складываю руки на колени и направляю взгляд в потолок, а затем начинаю дышать: пять секунд на вдох, пять секунд на выдох. Вдруг ко мне закрадывается мысль о том, что никто на самом деле не знает, каково сидеть посреди травы и вдыхать полные легкие воздуха, отчего ощущаю себя жалко. Это вызывает у меня смех. Мое тело вслед за головой начинает шататься влево, вправо, вперед и назад, и я падаю на спину. В этот момент выгляжу точно тряпичная кукла, сложившаяся пополам. Мне становится смешно, я снова хохочу, держась руками за живот. Когда поплачешь, засыпать всегда легче, а вот смех приносит только головную боль. Так что он даже хуже.

Чтобы прекратить смеяться, я с силой обхватываю лицо руками и поднимаю его к потолку. Дом-коморка без единого окна. В углу ползает какой-то паучок. Кажется, что, если на него сильно дунуть, он улетит, потому я сдерживаю свое дыхание. Мой дверной звонок жужжит, словно навозная муха. Я не дышу, так что даже не могу ответить, мне остается лишь смотреть на дверь. Кто бы там ни был, ему нужно дать понять тяжесть этой ситуации, ведь я не хочу, чтобы этот белый паучок куда-то улетал. Звонок прозвенел пару раз и перестал. Где-то к этому же времени я уже не могу больше задерживать дыхание и прекращаю это делать. Отворачиваюсь и глотаю воздух, а в дверь начинают стучать, и за ней слышится знакомый голос.

– Сома, я знаю, ты внутри. И что не спишь. А еще знаю, что ты меня слышишь. Давай, открой мне.

Я просто смотрю на дверь. Отчего-то кажется, что если сильно захочу, то она откроется сама. Так что я просто смотрю. Откройся, прошу, прошу, прошу, прошу, просто хватит уже.

– Прошу, Сома. Покажись хотя бы.

Моему желанию уже давно пора было исполниться, но дверь ни на миллиметр не сдвинулась. Мне грустно. Из моих глаз текут слезы.

– Я хочу тебя увидеть.

Я плачу, укутавшись в одеяло и широко открыв рот. Оказывается, это более эффективно скрывает звуки плача, нежели когда пытаешься держать его закрытым.

Когда я наплакалась, за дверью уже не было звавшей меня Чиюки, а на стене – белого паучка.

Из-за того, что с самого утра кто-то звонил на телефон в настенной панели, я проснулась рано. Только был ли то срочный ранний вызов или все же окончательный звонок поздно днем, я узнала, лишь когда пролежала в кровати очень долгое время.

Когда будильник сработал, я осознала, что звонили на самом рассвете, и мне стало интересно, от кого тогда могут быть эти вызовы. Я задумалась над тем, что могла бы просто взять трубку и узнать ответ так же легко, как перевернуть страницу и подсмотреть решение судоку. Но моим гаданиям вскоре пришел конец. Дело в том, что после третьей попытки звонящий решил оставить голосовое сообщение.

«Сома, это начальник. Я бы и хотел еще подождать, но время, которое компания могла тебе выделить, истекло. Тебе нужно возвращаться. Если не явишься сегодня, компания будет вынуждена сообщить об этом в верховый комитет. А ты и сама знаешь, что тогда тебя отправят в центр психологической реабилитации. Надеюсь, что придешь, буду ждать».

Казалось, перед последними словами он хотел добавить что-то еще, но передумал. Возможно, собирался сказать, что там сыро и тихо. Когда люди говорят о реабилитационном центре, они всегда используют эти два слова. Не знаю, есть ли среди них хоть один человек, кто реально там побывал, но думаю, что у вернувшихся оттуда не будет о чем рассказать. Потому что действительно побывавшие в центре не захотят даже пробовать вспоминать. Друг Толги, Диего, был именно таким. Несколько лет не принимал VA2X, вместо покупки которого откладывал деньги. Он от кого-то услышал, что через три года якобы можно будет отправиться в путешествие на поверхность, и решил, что ему нужны на это средства. По итогу вместо долгожданной поездки его настигли лишь апатия и депрессия, которые понемногу накапливались внутри.

В тот день Диего увидел, что стрелка давления в газовой камере остановилась на отметке «опасно», но ничего не предпринял. Благодаря проходившему рядом стрелку взрыв удалось предотвратить, но сам Диего не смог избежать отправки в реабилитационный центр. Самое глубокое место, такое, куда едва попадет тусклый свет, – туда и был отправлен Диего за неупотребление VA2X. Никто не знает, какую именно реабилитацию он проходил. Он был человеком достаточно абсурдным, чтобы мечтать о путешествии на поверхность, но при этом пылким и предприимчивым, настолько, чтобы без колебаний идти к своей цели. А еще глупым, так что смог поверить в вероятность вылазки из-под земли.

Но в Диего, вернувшемся из реабилитационного центра, не осталось ничего. Стрелок, предотвративший взрыв, сказал, что однажды увидел, как Диего плакал, гневно смотря на газовую камеру. Словно желал, чтобы та взлетела на воздух. Сам он ничего не говорит, и его реальных мыслей не узнать, но рассказ звучит убедительно. И уже неважно, как все есть на самом деле.

То место и правда страшное, выходит. Я киваю головой. Ни разу там не была, но не могу его не бояться. Пускай все в этом городе работает как швейцарские часы, и если остановится что-то одно – остановится все, но лень, апатия и депрессия здесь самые страшные и заразные болезни. Даже зная это, я все равно вновь укутываюсь в постели. Я уже должна помыться, поесть с полотенцем на мокрой голове, посушить волосы, переодеться, но вместо этого лишь продолжаю лежать и думать о своем будущем. Даже не так – наблюдаю за ним со стороны. Потому что у меня уже нет сил переживать о том, что со мной будет.

За дверью слышно, как люди ходят по узкому коридору. Я закрываю глаза и начинаю считать. Я верю, что ровно через сто секунд станет тихо. Пытаюсь верить в ее слова о том, что ровно через сто секунд любые мои тревоги исчезнут.

Так я и засыпаю. Когда открываю глаза, первое, что делаю, – проверяю, день сейчас или ночь.

Ночь.

Я все чаще вспоминаю слова Ыйджу. Я не делаю это специально, чтобы обдумать их, но, когда сижу в туалете или когда чищу зубы, когда открываю холодильник, они бьют по мне. В такие моменты приходится замереть и попытаться ничего не додумывать. Я прикладываю все усилия, чтобы не строить догадок. И всякий раз ненавижу Ыйджу.

Будучи с рождения принципиальной и упрямой, еще со времен школы она не ввязывалась ни в какие разборки или конфликты между ребятами, но по той же причине иногда становилась причиной ссор. Некоторые смотрели на нее с неприязнью, потому что она воспринимала их поведение как безответственные попытки запугать, однако именно из-за такого ее поведения мне захотелось с ней подружиться. Кажется, какое-то время я ей даже поклонялась, ведь это было похоже скорее не на дружбу, а на одностороннюю привязанность.

Мне казалось очевидным, что Ыйджу любит технику. Потому что она и сама была похожа на безэмоционального робота. Однажды ты услышал эти мои слова и громко посмеялся, а потом вдруг резко замолк и серьезно сказал, что, возможно, так оно и было.

– У Ыйджу есть такая сторона. Но если ты имеешь в виду то, что она бесчеловечна, то с этим я не соглашусь. Она, конечно, чем-то схожа с машиной, но только тем, что в нее встроен защитный механизм. Она никогда не задает лишних вопросов, но всегда слушает, молчит, пока я первый не заговорю снова, при этом никому не разбалтывает моих секретов.

Могу ли я в таком случае рассказать секрет? Тогда мне стало интересно, есть ли у тебя такой секрет, который ты рассказал только Ыйджу? Помню, меня это очень обеспокоило. В тот день я долго лежала на кровати и думала, есть ли у вас какие-то тайны, о которых вы не рассказываете одной лишь мне. Хотелось бы тоже знать о них, но в то же время меня пугали мысли, что я ревную ваши взаимоотношения, поскольку вы были мне самыми дорогими людьми на свете. Тогда я не рассказала тебе об этом, и ты уже никогда не узнаешь.

Несколько месяцев мне снились кошмары о том, то вы признаетесь друг другу в любви, но в один момент я вдруг успокоилась, словно ничего подобного никогда и не было. Наконец-то внутренний страх меня покинул. Как и сказала Ыйджу, самый худший страх – боязнь своих мыслей о вещах, которые никогда не произойдут.

Она и правда однажды зачем-то сказала мне, что любит технику. С людьми можно часто ошибиться в своих догадках о том, что происходит у них на душе, а вот если так сделать с техникой, то ничего страшного не произойдет. Все самое страшное всегда можно предотвратить. Когда я спросила, как она может угадывать, что на душе у машины, Ыйджу ответила, что для этого надо сосредоточиться на звуках и состоянии механизмов. Если вдруг становится слышно, что в один день она шумит иначе или где-то что-то странно трясется, всегда можно даже без указки старшего залезть внутрь и осмотреть детали. Когда я смотрела, как Ыйджу рассматривает все вплоть до мельчайшего позеленевшего болтика, то могла ощутить, что слова о том, что она была бездушной и холодной, были неверны. Ыйджу внимательнее и чутче кого-либо. Так что я верю ее словам.

Я чищу зубы, а затем резко падаю на пол ванной и пытаюсь выровнять дыхание. То не могу выдохнуть, то, наоборот, широко вдыхаю и выдыхаю воздух. Каждый раз из моего горла или из легких вырывается звук, похожий на скрип. Я подумываю вернуться в кровать, но у меня нет сил подняться, и, решив, что холодная плитка не так уж и плоха, я ложусь прямо на нее. Освежающе. От легкого холода тело слегка съеживается. По спине все еще бегут мурашки от слов Ыйджу, которые снесли меня с ног.

Я беру в руки арахисовое молоко, которое уже десять дней как прокисло, и смотрю на раковину. Затем приоткрываю крышку и нюхаю, но чувствуется лишь исходящий от молока холод. Когда трясу его, не чувствуется никакой густоты. Тогда я прикладываюсь губами и пью. У жителей подземного города это самое любимое лакомство из арахиса, который выращивают на –4-м этаже. Его у нас много, стоит недорого. Можно есть просто так, делать из него джем или закуски, так что ему найдется место почти в каждом рецепте.

У арахиса есть еще одно название – земляной орех. На поверхности земли сперва он расцветал в виде желтого цветка, затем лепестки опадали, проникали почву, где уже созревал плод. Именно поэтому арахис – земляной орех. Может вырасти и выжить только закопанным под землей, и этим он похож на нас, людей. Сейчас наша жизнь ощущается как лепесток, опавший с цветка когда-то давно жившей цивилизации.

Я вспоминаю о том, как, пока как-то раз хихикала над впечатлительностью древних людей, что дали название арахису по его опадающим цветкам, он, не обращая особого внимания, просто перешел на тему миндаля. Каждый день он интересовался разными растениями и тогда заострил внимание на чем-то таком маленьком, круглом и твердом.

– Миндаль размером где-то с наш ноготь, он овальный, коричневого цвета. Люди на поверхности часто ошибочно принимали его за орех, но на самом деле он является фруктовым семечком.

Тогда я ела арахис и представляла себе миндаль, который ни разу в жизни не пробовала. Однако в голову приходил только вкус арахиса.

– В сыром миндале содержится вещество, которое называется амигдалин. При попадании в организм оно превращается в цианистый водород – то же самое, что и цианид. Именно поэтому цианид по запаху похож на миндаль. Иначе говоря, миндаль не создан для того, чтобы его ели люди.

У меня нет слов. Я чувствую отвращение оттого, что древние люди проигнорировали защитный механизм этого растения, который выработала эволюция, и стали его есть, но тут он продолжает, словно оправдывая их:

– Люди просто сильнее в эволюции. Поэтому их и стало сильно больше. Чем многочисленнее они становились, тем больше пространства приходилось занимать. Со всем живым так. Тебе это кажется эгоизмом? Но разве только люди ведут себя подобным образом ради выживания? Говорят, существовали растения, которые обвивали другие и росли по ним вверх, отчего перекрывали солнце, и те засыхали. Их называли душителями, поскольку они росли, убивая других. Выходит, даже растения бывают эгоистичны. В битве за жизнь нельзя не быть жестоким.

Он сказал это, а потом вдруг засмеялся, добавив, что разговоры со мной всегда уходят куда-то не туда. Я уже хотела спросить, в чем тут моя вина, но, глядя на его улыбающееся лицо, потеряла дар речи и просто внимательно рассматривала, делая вид, что жду, когда он закончит смеяться. Это было что-то вроде инстинкта? Вдруг ко мне закрадывается мысль: может, в тот момент я и правда ощутила от него какую-то темноту, предчувствовала близость расставания. Если так, то я ненавижу себя за то, что не смогла предвидеть будущее, что была слишком окутана страхом и сосредоточилась только на сохранности настоящего.

Когда его смех стих и он посмотрел на меня своими большими глазами, я подумала, что, может, миндаль выглядит именно так. Такой же круглый и красивый. И так же красиво переливается коричневым цветом.

– Скорее всего, это обнаружили из-за случайной мутации. А вовсе не так, что люди умирали один за другим, а потом вдруг стали устойчивыми к яду миндаля. Разве не поразительно? Что какой-то мутаген стал любимым орехом людей, но при этом даже им не являлся?

Я лежу в постели и пытаюсь представить себе вкус миндаля. Из-за вкуса арахисового масла на губах я все еще могу думать только о нем, но нет, миндаль должен быть слаще, как яд.

– Сома, представь, что перед тобой лежит миндаль. Но ты не знаешь, он дикий и ядовитый или же безопасный. Как бы ты поступила? Съела бы его? Или нет? Тебе неинтересно?

Все ядовитое красиво, так что вкус яда наверняка тоже сладок.

– Я бы съел. Я верю, что мой миндаль не был бы ядовитым. Потому что я очень удачливый! Так что, если у меня будет такая возможность, точно попробую его, а ты не волнуйся. Обязательно расскажу тебе, каков он на вкус.

Теперь я не узнаю.

Думаю, вкус миндаля для меня навсегда останется секретом.

Еще когда мне впервые позвонили в дверь, я не думала вставать с кровати. В этот раз тоже решаю, что те, кто стоит снаружи, уйдут, позвонив пять раз. Но когда я уже укуталась в одеяло и была готова снова лечь спать, вдруг слышится шестой звонок, и я открываю глаза. Стоит ли мне открыть? Это было бы верным решением, но у меня нет желания это делать. И в отсутствии рвения нет моей вины. Просто не хочется. Меня охватывает безграничная обида и злость. Я одновременно не желаю ничего говорить и хочу громко закричать. Стоит ли мне? Да, пожалуй, закричу.

И ровно в момент, когда я готовлюсь это сделать…

– Я знаю, что ты внутри. И что сейчас меня слышишь.

Я снова закрываю рот. Поворачиваюсь к входной двери и приподнимаюсь верхней частью тела. Впервые за долгое время двигаюсь так резко.

– Чуть позже к тебе отправят сотрудников реабилитационного центра, я лишь пристально смотрю на дверь. Так что открой. Мне нужно тебе кое-что сказать перед этим.

Голос Марко ощущается незнакомым, словно слышу его впервые, и пробуждает во мне страх, который я ощущала в тот день. Я вспоминаю дрожащий голос Ыйджу, спрашивающий, где я. Ее попытки сохранить спокойствие и с трудом проглатываемые вздохи. Тот тон, что я никогда раньше не слышала от нее, с которым она сообщила мне о его смерти.

Теперь я боюсь чужих голосов. Меня пугают незнакомые действия. Кажется, что, если бы мне сейчас захотелось, я бы могла все предотвратить. Да, если бы первая накричала на Ыйджу, этого могло бы не произойти. Не узнаю, пока не проверю. Я ведь еще не услышала о смерти. С этой мыслью я встаю с места и подхожу к входной двери. Слабо завязанная резинка соскальзывает с грязных волос, и они падают мне на лицо. Мои губы пересохли, одежда вся в пятнах, но мне все равно, я с рывком открываю дверь.

– Молчи. – Мой голос срывается и звучит прерывисто. – Ничего не говори, – через силу произношу я.

Марко весь иссох, словно от мышц не осталось и следа. Но его голос остался таким же твердым, как раньше, и им он говорит, что мне нужно пойти с ним. Он кажется каким-то встревоженным.

– Я никуда не пойду. Буду спать. И пока сама не выйду, не приходи ко мне больше, пожалуйста.

Наверное, мне стоило хотя бы спросить, как он поживает. Я жалею об этом, пока закрываю дверь. Пусть и знаю, что Марко не из тех, кто обидится на меня.

Пока я захлопываю дверь, он снова говорит. Даже не пытается меня остановить, словно знает, что после его слов я сама вновь ему открою.

– Сегодня уничтожат клона Юо.

Мне не нравилось то, что он воспринимал создание своего клона как какую-то особую привилегию. Это было скорее страховкой, согласием на то, что во время работы с человеком может произойти несчастный случай, за которым последуют травмы, ампутация, некроз, а имея клона, готового для пересадки, владелец отказывается от судебных исков или компенсаций за ущерб. Это буквально означало, что работа была настолько опасной, что человеку могло понадобиться запасное тело.

«Но разве один человек в безопасности не лучше двух под прицелом?»

Я заостряю внимание на этом, задавая вопрос. Кто угодно может пораниться, с кем угодно может случиться несчастный случай, но большинство людей могут избежать подобного и с большой вероятностью прожить жизнь невредимыми до самой смерти. Эти люди даже не знают, что такое внезапно нахлынувшая тревога. Не знают того давящего веса несчастья, что вечно испытываю я. Мне и самой было неизвестно, пока он не одарил меня этим грузом. Хотелось выбросить этот ненавистный сгусток и убежать. Если оглянуться назад, возможно, я именно так и поступала. Но раз за разом этот груз настойчиво преследовал меня, пока в один момент не закрепился на своем месте так, что от него стало невозможно избавиться. Он подарил мне тревогу. Я подарила ему свою любовь.

Думаю, его интерес к строительству возник из-за бабушки Фэй. Она проработала в строительной фирме сорок семь лет, имела невероятную силу и власть и являлась менеджером первой команды. Символом храбрости и веры в будущее. Одна из стен у нее дома была полностью увешана нарукавными знаками и наградами, которые присудил ей верховный комитет, а ее рассказы всегда звучали точно геройские легенды. Только если героев все почитают, то в случае с бабушкой Фэй никто особо не горел желанием быть как она. Многие после историй просто вставали и отряхивали штаны, вместе с пылью сметая и все рассказы. Так делала я, Ыйджу, Толга, Чиюки и Марко. Только он отличался. Только его сердце трепетало. Он не откладывал в долгий ящик воспоминания о встрече со своим героем, сам хотел пойти по ее стопам.

Я точно знаю, что в его сердце глубоко засела история бабушки Фэй о баобабе, который прожил более тысячи лет. Мне вспоминается вид его лица, пока он слушал рассказ о том, как первой команде пришлось потрудиться, чтобы порезать корни этого баобаба, ушедшие уже слишком глубоко. У него была привычка немного шевелить ушами, когда он сосредоточен, и во время речей бабушки Фэй они всегда безостановочно двигались. Я до сих пор отчетливо помню, как мои руки зудели от желания потрогать их.

Строительная площадка из ее рассказов находилась глубоко под землей, несколько километров в глубь от земной поверхности. Но как бы ни было велико дерево, корни ни за что не могли проникнуть настолько глубоко, и он знал об этом даже лучше меня. Но, словно решив поверить вопреки всему, на следующий день он с головой погрузился в изучение материалов о баобабах, целыми днями засиживаясь в библиотеке.

Я хотела, чтобы он пошел работать со мной в телекоммуникационный центр. Тогда я уже подала заявку и, если не возникнет серьезных проблем, должна была пройти отбор. Чиюки, у которой были лучшие оценки в школе, стояла перед выбором: стать врачом или исследователем. Тогда она решила, что возиться с маленькими клетками более утомительно, нежели с большими людьми, потому решила, что станет врачом. Ыйджу пошла в механический цех, Толга стал сторожем в хранилище семян на самом восточном краю города, а Марко подал заявку в охранную компанию, которая работала по контракту и обеспечивала безопасность биотехнологической исследовательской лаборатории «Виктор». Пока все определялись со своим будущим, он лишь продолжал листать книги о наземных растениях, откладывая выбор, и я знала, в чем была причина.

Он хотел попасть в наземную исследовательскую группу. Только туда почти никогда не открывались места, а условия отбора были очень жесткими. Когда он сказал нашему профессору о том, что хочет стать исследователем, тот с озадаченным лицом лишь странно улыбнулся в ответ. Было ошибкой отговаривать его словами опасности. Профессору следовало прямо сказать, что у него недостаточно квалификации, что растения на поверхности совсем не такие, какими он их видел в книгах. Что прошлое сейчас подобно космосу, и мы не можем просто взять и пойти туда пешком, что та красота, о которой он мечтает, – точно недостижимая звезда и только он сделает шаг ей навстречу, как сразу наполнится разочарованием.

Но если подумать обо всем, начинает казаться, что ничто не могло бы сломить его стремление хотя бы прикоснуться к корням деревьев.

Его было не остановить. Даже если бы поверхность земли оказалась сплошной пустошью, он бы нашел случайно уцелевший полевой цветок и был бы счастлив так, словно у него в руках оказался целый мир. Ведь куда больше отчаяния, поглотившего наш мир, он полюбил бы этот слабый огонек надежды. А его уши бы зашевелились.

Вместо этого он устроился в строительную компанию и стал копать землю. Вся его работа сводилась к тому, чтобы обвесить себя металлодетекторами и датчиками ядовитого газа, искать участки, пригодные для бурения, а затем пробивать грунт.

Даже столь огромный подземный город на 120 этажей и площадью 4,5 миллиарда гектаров не мог бы гарантировать человечеству вечность. Нам говорили, что на поверхности дома могло снести ветром с моря. Поэтому здания у побережья быстрее приходили в негодность из-за постоянных штормов. Под землей все так же. Микроорганизмы стремительно разрушают даже самые крепкие стены. А еще почва меняется вслед за всеми изменениями на поверхности. Поэтому нам необходимо бесконечно ремонтировать, искать более прочные породы, продолжать копать и расширять пространство города. Но все равно это сложно назвать «освоением новых территорий», потому что оно больше походит на вынужденное бегство, нежели приключение. Сравнивать с исследованием других планет тоже трудно, ведь у нас слишком мало выбора, чтобы называть это каким-то вызовом.

Иногда неправильно забитый металлический кол вел за собой прочный грунт, и тот обрушивался, иногда подземные воды прорывались и затапливали проходы. Иногда от пробитого кабеля сыпались искры, и происходил взрыв. Таким был процесс расширения пространства для жизни. Желание спрятать дорогих тебе людей в безопасном месте – это попытки пробраться сквозь тьму, полную непредсказуемых опасностей. В день случалось множество аварий. Они, конечно, учитывались в статистике, но люди часто забывали о том, что за каждой цифрой скрывалось чье-то имя, чья-то улыбка и чье-то завтра.

Я сама была одной из таких, но в какой-то момент мои глаза открылись. Это произошло против моей воли. Только тогда я осознала, что с момента установки счетчика строительных аварий на центральной площади каждого этажа там никогда не было написано «0». Я всегда боялась, что однажды он станет этой самой цифрой «1», но не могла перестать представлять это в голове. Никто меня не заставлял. Просто мне казалось, что так надо, что, если заранее привыкнуть к этой мысли, потом будет не так больно. Разве не печально? Та, кто больше всех желала тебе не умирать, каждый день представляла себе твою смерть. И разве не жестоко, что ты в итоге воплотил мысли в реальность?

Начав работать в восьмой команде телекоммуникационного центра, я отвечала за проверку записей всех новостей города. Другими словами, моя работа заключалась в прослушке, слежке и подозрениях. На мне была часть из многих встроенных в здания линий связи. Сидя на рабочем месте, я выбирала по нескольку каналов связи, прослушивала разговоры и читала сообщения. Люди знали об этом, однако все равно говорили не сдерживаясь, спокойно, неразборчиво, неловко, неудобно, неприятно. Раз в два дня у кого-то был день рождения. Каждые четыре дня ссорились парочки. Каждые десять дней кто-то извинялся. В мои задачи не входило выявлять тонкие намеки на мятеж или побег среди потока обычных эмоций, так что я просто слушала повседневные разговоры, как радиопередачу, одним наушником, а через второй перехватывала переговоры строительной компании.

Он всегда рассказывал мне свой график между делом (когда отдыхает, когда работа заканчивается пораньше, чтобы мы могли встретиться), я помнила об этом и включала прослушку как раз в его смену. «T7-033-й сектор, почва трясется». «T9-176-я зона, уперлись в скальный массив». «Отсюда исходит запах газа…» Каждый раз, когда я слышала что-то подобное, мне приходилось продолжать работать и делать вид, что все в порядке, хотя в горле стоял ком, а спина была напряжена. За два с лишним года прослушивания переговоров одну вещь я поняла точно. Ни один из погибших на стройке не предвидел своей смерти. Они все хотели поскорее закончить и пойти домой отдохнуть.

Поэтому никто не оставил после себя даже одной последней фразы. Прямо как и ты.

Можно было бы сплести сеть еще плотнее, но люди ошибочно считали, что и такой было достаточно. И хотя знали, что кто-то может быть достаточно маленьким, чтобы провалиться сквозь ее отверстия, что сеть может порваться, все просто говорили, что с этим ничего нельзя было поделать.

Раз предотвратить несчастные случаи невозможно, строительная компания и верховный комитет сосредоточили свои силы на посмертных последствиях. Решением стали клоны. Политика была такова, что предусматривала возможность пересадки органов после происшествий. Это выглядело убедительно и разумно. Вам отрезало ногу? Можно пришить новую. Отказали легкие? Можно заменить. Случайно отрезанный палец тоже не проблема. Только вот, даже если и пришить палец обратно, сам факт того, что он был отрезан, не исчезает. Палец отрезали. Палец пришили. Эти два события не могут превратиться в одно, не могут заменить или перекрыть друг друга. Неужели никто этого не понимает? Или хотя бы того, что перед лицом смерти клоны бессильны? Это ведь написано в согласии на их создание. Я заметила это, однако он просто подписал бумагу, словно считал это очевидным условием. Неужели тот текст был написан настолько мелким шрифтом, что его заметила только я?

Меня смешили меры против последствий смерти. Как и те, кто считал их достаточными. Вместо этого ведь можно было бы проводить более тщательные проверки, не допускать сотрудников к работе, пока вероятность аварии не снизится до нуля. Однако людей как будто просто бросали в миксер, словно какой-то расходный материал, просто потому что создавать и поддерживать клонов оказалось проще и дешевле, чем заблаговременно заботиться о безопасности. Меня такой расклад сильно злил, но я не сделала ничего против этого. Лишь каждый день слушала переговоры и волновалась, глубоко в душе надеясь, что с тобой такого никогда не произойдет. Абсолютно точно.

Марко берет меня за руку и вытягивает из дома. Я закрываю дверь и отключаю электричество. Сердце бешено бьется, и я убеждаю себя, что тому причиной внезапное напряжение в теле. Иначе, боюсь, это может выглядеть так, будто я чего-то ожидаю. У меня нет сил разочаровываться. Я не могу определиться, стоит ли мне схватить его за руку и сказать, что сегодня этого не станет, что оно умрет, что его выбросят. Мне кажется, нужно осторожно подбирать выражения. Страшно, что одно слово может меня целиком разрушить.

Марко уже не может ждать и первый заговаривает:

– Не оставлять… его… на уничтожение… Забрать… с собой.

– Подожди, – прерываю его я, пытаясь сложить его слова в предложение. В моей голове полный беспорядок. Речь Марко звучит очень обрывисто, и я не понимаю, что он хочет сказать. – Повтори медленно.

Марко убирает мою руку, которой я держалась за его запястье, и накрывает своей. Я чувствую его мягкую кожу поверх своей шершавой.

– Я украду клон Юо.

Я набираюсь сил и спрашиваю:

– Откуда?

– Из «Виктора».

– Зачем? – рефлекторный вопрос. Скорее всего, я не это хотела сказать.

– Потому что хочу показать ему. Юо хотел побывать там. У «Купола» первого этажа.

– Но это же не Юо.

– И пусть.

– У него есть воспоминания Юо? Он так же говорит и смеется?

– Нет, это просто дышащая оболочка.

От замешательства у меня немного сбивается дыхание. От недостатка кислорода немного кружится голова, но я терплю, чтобы не шататься. Не хочу, чтобы наш с Марко диалог ушел в другое русло из-за того, что он заволновался обо мне.

– А какой тогда в этом смысл?

Если он не говорит как Юо, если у него нет воспоминаний Юо (то есть он не помнит обо мне), разве можно звать его этим именем?

Марко открывает рот.

– Просто потому, что иначе мы будем сожалеть.

Мне нечего сказать ему в ответ.

Первым был мох, а уже после, спустя сто миллионов лет, от него появились сосудистые растения, которые, в отличие от мха, который распространялся, пристав к поверхности земли, устремились к небу и начали фотосинтез. Уже позднее, в девонском периоде палеозоя, разрозненные растения объединились, и образовались леса. В раннем палеозое наравне с мхами землю покрывали огромные папоротникообразные, правда, они не смогли долго выживать и вскоре вымерли. Их место заняли хвойные деревья, а еще позднее появились цветы. Экосистема растений претерпела самые бурные потрясения, при этом оставаясь в полной тишине. Множество растений бесконечно возникали и исчезали, оставшись не обнаруженными людьми, а на их остатках развивались независимые живые организмы. В это время мох так и оставался в самых низких местах, в сырых щелях, куда не могли проникнуть другие растения. Он не вымер.

– Разве не удивительно?

От неожиданного вопроса я, слушавшая его слова без особых мыслей, сразу кивнула. Мне кажется, тогда я даже немного испугалась, что он вдруг спросит, какая именно часть кажется мне удивительной. В момент, когда он стал увлечен мхом, я была так загружена работой, что не успевала даже вздохнуть или перевести дух от постоянной необходимости выполнять еще и обязанности другого члена команды.

Один мой коллега, который еще днем ранее работал с улыбкой на лице, той ночью покончил с собой у себя дома. Его нашли лишь десять дней спустя из-за запаха разлагающегося тела. Этот коллега был старше меня на два года и всегда с улыбкой представлял нам разные способы борьбы со скукой. В первую очередь говорил вставать рано утром, делать легкую пробежку по тропинке, чтобы разбудить тело. По выходным советовал обязательно ходить в солярий и загорать по меньшей мере час, а по пути на работу покупать дорогой, но полезный овощной сок. Это были самые базовые привычки, которые он предлагал нам соблюдать, а еще подчеркивал необходимость иметь хобби, которым можно было бы гордиться. Он правда был человеком, который мог совмещать в своей жизни несколько увлечений, и только после его смерти мы поняли, что все это было лишь отчаянной попыткой спасти себя. Все работники были подавлены его смертью, однако все время траура было забито из-за необходимости выполнять задачи, за которые отвечал он. Нам оставалось лишь кратко переглядываться между собой, пока на освободившееся место не пришел новый человек, а потом в какой-то момент мы просто перестали вспоминать о нем.

В любом случае тогда я была в эмоциональном и ментальном хаосе из-за случившегося, и, если бы он спросил меня о причине, я бы, скорее всего, тут же разозлилась. Наверное, накричала бы на него, заявив, что он не жил с подобными мыслями, и велела бы перестать нести наивную чушь, глядя на дурацкие растения. К счастью, он ничего у меня не спросил о причинах. Может, если бы я чуть раньше заметила, как он сжимает свои губы в желании высказаться, мне бы даже не пришлось о подобном волноваться.

– Если смотреть с точки зрения законов эволюции или экосистемы, мох, который растет у самой земли, получает меньше света по сравнению с высокими растениями и чаще становится пищей для животных. К тому же ему еще и влаги нужно много. Баобаб, например, запасает воду в своем стволе и использует позже, а мох на такое не способен. Казалось, он должен был вымереть гораздо быстрее других растений, но после того, как мох укрепляется в земле, он уже никогда не отступает. Адаптируется к окружающей среде и выживает упорнее любых других организмов, разве не удивительно?

Ни одно растение не захочет жить в местах вроде расщелин скал и пещер, на ржавых мостах, в застоявшихся и сгнивших водоемах, в грязных резервуарах, за которыми никто не ухаживает. Это разве не инстинкт любой формы жизни – не хотеть питаться тем, что в таких местах растет? Ведь можно отравиться. Ароматные цветы и свежие листья наверняка вкуснее. Про сладкий мед вообще и говорить нечего. Пожалуй, ни одно живое существо на земном шаре не захочет есть мох, который целиком пропитан запахом сырости. Выживание мха кажется мне не столько итогом загадочной стойкости, сколько результатом его жизни в тени, в отказе от столкновения с экосистемой. Прямо как и моя жизнь. Поэтому куда больше мха меня удивляло именно то, как он воспринимал это – будто какое-то чудо выживания.

– Если когда-нибудь попаду в «Купол», первым делом хочу потрогать мох.

Когда представляла его, не касающегося ногами земли, а осторожно дотрагивающегося до настоящих растений внутри «Купола», я чувствовала одновременно нежность и беспричинное беспокойство.

Когда представляла себе его не бьющим носком ботинка по пластиковым цветам, а касающимся настоящих растений внутри «Купола», как он вдыхает не искусственно распыленные травы, а стоит в окружении влажного тумана среди листвы, я ощущала не только очарование, но и некую тревогу. Чей-то взгляд, устремленный вдаль, всегда ведь вызывает у других опасения. В такие моменты его большие, темные глаза, которые я любила больше всего, становились тем, что мучило меня сильнее всего прочего. Мне не хотелось, чтобы он шел в «Купол». Казалось, что если он хотя бы немного прикоснется к тому, о чем так сильно мечтал, то обязательно сделает следующий шаг и точно доведет дело до конца.

«Купол» – это огромная теплица в первом секторе на –1-м этаже, который прямо соприкасается с поверхностью. Слышала, она существовала еще до того, как люди ушли под землю, и это была одна из тех вещей, что они забрали с собой в первую очередь. Половина электроэнергии подземного города уходит на поддержание этой теплицы. Она разделена на пять зон, каждая из которых в точности повторяет один из лесов Земли: «Средиземноморье», «Амазонка», «Аляска», «Борнео» и «Конго». Про «Купол» слухов ходит столько же, сколько про реабилитационный центр, с одним лишь отличием, что там действительно никто не бывал. Если уж и впрямь было возможно пересадить туда леса с поверхности, то почему тогда человечество ушло под землю? Почему первым делом не решили, почему моря начали быстро разрастаться, почему суша высохла и потрескалась, почему воздухом стало невозможно дышать?

Я верю, что все это ложь.

– Говорят, мох может жить даже в космосе.

Те, кто даже на поверхность земли выйти не могут, замахнулись на тему космоса. Уже даже не смешно.

Никто не сможет узнать, существует ли «Купол» на самом деле. Чтобы там оказаться, нужно пройти через –2-й этаж, но туда не в силах попасть обычный житель вроде меня. Двери открываются лишь по отпечатку пальца для членов верховного комитета. Марко и сам должен об этом прекрасно знать. Пока я держу паузу, снова раздается звонок в дверь, а затем кто-то тут же стучит. Бьют так сильно, что кажется, будто вот-вот выбьют дверь, крича, что пришли из реабилитационного центра. Это очевидный результат моих пропусков работы и постоянного нахождения в комнате. В подземном городе все работают во благо будущих поколений, во имя человеческой цивилизации, ради того, что когда-нибудь люди смогут снова выйти на поверхность. Так что требуются лишь усердные работники, а лень под запретом.

Марко в спешке осматривает мою комнату. Тем временем в дверь продолжают стучать и выкрикивать за ней мое имя. Я спрашиваю у Марко, день сейчас или ночь.

– Ночь.

Мне хочется узнать, какая она по счету с того самого дня, но я тут же закрываю рот, когда вижу, как Марко резко поворачивается спиной и ощупывает рукой стену, словно в поисках тайного прохода. Какая же сейчас ночь? Если считать каждый раз, когда я засыпала за прошедшие сутки, то, должно быть, прошел уже месяц, правда, боюсь, на самом деле минуло не больше пары дней. Мне не так важно, смогу ли я от них убежать.

– Может ли он выйти наружу? Никаких проблем не будет?

Крик снаружи ненадолго останавливается. Думаю, они решили, что я их игнорирую либо вообще сбежала. Я прекрасно понимаю, что это плохой знак. Если упущу шанс открыть дверь и выйти сама, то исход будет лишь один. Однако я продолжаю расспрашивать Марко о клоне Юо. А он, опираясь о стену, теперь водит рукой по полу.

– Имеешь в виду, сможет ли он жить за пределами своей капсулы?

Я продолжаю говорить без особого интереса, а Марко уходит в ванную. В момент, когда уже собираюсь выразить свое раздражение, я вдруг слышу его восклицание.

Марко нашел вентиляционный люк. Если встать на унитаз, можно легко пролезть внутрь, проблема лишь в том, что мы не знаем, куда ведет тоннель. И еще кое-что: у меня нет стремления сбежать из этого места. Марко протягивает мне руку. Снаружи раздается скрежет – пытаются вскрыть входную дверь, пока я просто смотрю на ладонь Марко.

– Чиюки, Ыйджу, Толга… ждут нас. – Марко раздраженно приоткрывает рот. Затем, видимо поняв, что я все еще жду его ответа, спешно добавляет: – Самостоятельное дыхание для него будет сложным, но с аппаратом он сможет выйти наружу.

– Он живой?

– Можно сказать, да. Но с этим проблем никаких нет, Сома. Даже если умрет, оказавшись снаружи, в капсуле результат был бы аналогичным. Говорил ведь, что клон Юо подлежит утилизации. Через час. Я прошу тебя.

Марко протягивает руку еще.

– Вы забыли о кое-чем. Если нас поймают, то уже всех отправят в реабилитационный центр. Не совершайте глупостей.

Я ненавижу глупые и рискованные вещи. Хочу жить спокойную жизнь, даже монотонную. Теперь-то знаю, что для этого нельзя ни в кого влюбляться, однако главное условие для спокойствия открылось мне только после того, как полюбила его. И я позволяла себе думать, что сейчас просто вернусь к своей однообразной жизни. Что даже если внутри меня и останется глухая боль, я смогу сложить ее, словно одеяло, и спрятать в шкаф. Буду иногда доставать, укрываться, а потом снова складывать и убирать. Даже если сейчас я раздавлена под ее тяжестью и не могу встать.

Марко улыбается.

– Конечно знаем.

Но я смотрю на него и понимаю, что такого у меня не будет.

– Это ты забыла, а не мы. Наше обещание друг другу вместе выбраться. Мы поклялись на крови, что сбежим отсюда вшестером. Что не умрем от старости в этих стенах, а выберемся с горящим сердцем. Неужели ты про это забыла?

Ни за что.

Собираясь последовать за ним, я спрашиваю:

– А мы не попадемся, если пойдем по водопроводным трубам?

– Нет, все в порядке. Внутри нет сенсоров. Поэтому их и называют невнесенным пространством этого города. Там нас никто не найдет.

Марко берет меня за руку. Пока мы ползем по трубам, я вижу какие-то надписи. Мне кажется, что их кто-то специально оставил, но значения их не знаю. Так что я просто предполагаю, что там написано «Идите туда», «Хорошей дороги», «Сюда».

Когда они откатят мою панель до заводских настроек и дверь откроется, то увидят лишь пустую комнату. Почувствуют ли, что все делали напрасно? Могут даже растеряться. Или воспринять ситуацию так, будто человек просто провалился под землю, но я бы хотела, чтобы казалось, что я, наоборот, взмыла в небо.

Однажды он сказал, что хотел бы услышать дневник путешествий растений по планете.

Он говорил, что земной шар, на котором мы живем, они видят и ощущают совершенно иначе. Для них фотон солнечного света, проходящий сквозь атмосферу, может выглядеть подобно шоу падающих звезд на ночном небе, шум ветра звучать как симфония, а звуковые волны вполне могут слышаться как наступающее цунами. А еще для какого-то дерева день мог бы выглядеть так, что утро было бы как для нас зима, наступающая вслед за ним заря – весна, полдень – лето, а закат был бы схож с вновь наступающей зимой. Возможно, эта планета казалась бы им крошечной. Ведь, хоть и может показаться, что корни растений прочно вросли в землю, на самом деле они путешествуют по планете свободнее, чем кто-либо другой.

«Растения – это форма жизни, которая, даже пустив корни, может зайти дальше всех. Их семена и пыльцу разносят животные и ветер. Вплоть до другого конца земного шара. Более прекрасное сотрудничество сложно представить».

Для животных плоды растений – всего лишь еда. Это уместнее было бы назвать не сотрудничеством, а принципом естественного отбора, где сильный пожирает слабого.

«Тогда я думаю, что растения сильнее».

С чего вдруг?

«Они ведь упорно продолжали эволюционировать. Как думаешь, если выбирать между кабаном и сорокой, с помощью кого растениям было бы удобно распространять свои семена? Оказалось, что с помощью птиц. Ведь птице, чтобы летать, нужно оставаться легкой, поэтому у них нет времени долго держать пищу в желудке, но каждый их легчайший взмах крыльев разносит семена, зацепившиеся за перья, на новые территории. Поэтому растения использовали все возможные способы, чтобы привлечь птиц. К тому же они прекрасно знают, какая часть их плодов должна быть съедена, а какая сброшена. Семена, предназначенные для распространения, стали тверже и мельче, чтобы не перевариваться, а другие стали горькими, чтобы их выплевывали. Животные, сами того не осознавая, помогают растениям размножаться. Их просто используют. Ты и после этого до сих пор думаешь, что растения слабее? Их семена – вот кто настоящие победители. Потому что они стали результатом борьбы за выживание».

Я представляю в голове корни дерева, тихо углубляющиеся в землю. Нам нужно несколько десятков людей, работающих вместе, чтобы прорыть почву, а корни делают это самостоятельно, как настоящие хозяева планеты.

«Люди, которые умудрились растоптать даже эту стойкость растений и превратили Землю в пустошь…»

Он сперва запнулся, а затем и вовсе замолчал, а я смотрела ему в глаза, в которых читалась растерянность, и пыталась предположить, что же такое он хотел сказать, но сдалась. Ведь мы родились без права на борьбу и никогда не будем такими же восхитительными и красивыми, как плоды и цветы растений.

Чиюки притягивает меня и обнимает. Я немного удивляюсь непоколебимости ее действий, ведь я вся в пыли и грязи после путешествия по узким трубам. Пытаюсь вырваться, потому что не хочу, чтобы и она провоняла этим противным запахом, но у меня нет на это сил, и я сдаюсь. Ее тело ощущается прохладным из-за того, что его температура ниже, чем у обычных людей. Я чувствую себя так, словно зашла в утренний душ, чтобы взбодриться.

Некоторое время назад Марко без труда нашел дом Чиюки, высовывая голову из вентиляционных отверстий и сверяясь с номерами, написанными в коридоре, чтобы уточнить наше местонахождение. Он хорошо ориентируется в городе, поскольку работает охранником. Когда несколько лет назад Рози, котенок Толги, которую он тайно растил у себя, потерялась, Марко с легкостью помог найти животное, поискав только по всем теплым и укромным местам, куда могла бы забраться кошка. Как и предполагалось, Марко нашел ее в насосной. Там был теплый дистиллятор.

– Ты ее так пополам сломаешь, – говорит Ыйджу, которая сидит, наклонившись, на диване и вертит в руках упаковку с арахисом.

Каждый раз, когда она шевелит руками, орехи издают шуршащий звук. Затем она звучно кидает их на столик и встает. Кладет руку в задний карман и достает оттуда подтаявший белковый батончик. Я смотрю на него из объятий Чиюки. Вдруг мне захотелось есть.

У меня сухо в горле и нет сил. Когда проступает пот, тут же становится прохладно. Ко мне возвращаются все забытые чувства. Я жива. Я, оказывается, все еще жива. Все мои желания, что притуплялись печалью, начинают проявляться. Тело кричит, чтобы его спасли. Мой желудок громко урчит, и тогда Чиюки отпускает меня и говорит, что принесет еды. Но в этот раз ее тут же обнимаю я. Мне хочется еще немного ощутить температуру ее тела. Я не смогла забыть о том, как обнимала его. Как, пока держала его в руках, все мое тепло меня покидало.

Вместе со всеми ощущениями в теле просыпаются и воспоминания. Постепенно все, что подавилось в памяти, пока я отлеживалась на кровати, начинает снова всплывать в голове.

В тот день я, как и обычно, одним наушником подслушивала переговоры по рации на строительной площадке. Мелкие разногласия, шуточки, какое-то бормотание, как вдруг «бам» – послышался ужасный шум. От резкой боли я выдернула наушник и отбросила его в сторону. На короткое время мое ухо заложило, а потом послышался звон. Держась за больное место, я заметила, что стоящий рядом напарник украдкой посматривал на меня. Я наклонилась, потерла ухо и улыбкой пыталась показать, что все в порядке. До самого последнего момента думала, что просто сломались наушники. Ведь не может быть, что такой звук раздался на стройке. Он не должен был раздаться. Я продолжила потирать ухо, постепенно приходя в себя, но вдруг меня охватило странное чувство. Как вообще должны были сломаться наушники, чтобы выдать такой звук? Я продолжала задаваться этим вопросом, но никак не могла найти ответ. Потому что не хотела знать ответ, который вскоре должен был появиться. Вмиг весь офис погрузился в хаос. Все начали что-то быстро печатать на клавиатурах и переключать каналы туда-сюда. В другом наушнике, который все еще был на мне, посыпались диалоги: «Что случилось?», «Авария?». Я застыла и наблюдала за происходящим, а пришла в себя уже тогда, когда раздался звонок от Ыйджу. Я колебалась, мне не хотелось отвечать, и вскоре экран потемнел. Глядя на сброшенный вызов, я подумала, что это был какой-то пустяк. Но телефон тут же зазвонил снова, и у меня закралось предчувствие. Я окажусь в отчаянии.

Пока брала трубку, в моей голове пронеслись несколько возможных фраз, которые могла сказать Ыйджу. Я ведь не знаю, может, авария произошла возле машинного отделения и она расскажет, что теперь там все разрушено. Если вдруг будут слухи, что Юо пострадал, то я просто отвечу: «Да с ним все в порядке, он ведь любит притворяться». Я собиралась приободрить Ыйджу словами о том, что ничего страшного с ним не будет.

Но на сказанное ею я ничего не смогла ответить.

«Юо завалило, сейчас его спасают».

До сих пор думаю о том, почему это должно было быть самым худшим из возможного.

Он сидел, свернувшись калачиком в углу читального зала, и снова и снова листал уже прочитанные ранее страницы. В ту ночь он впервые испытал психическое расстройство, которое принято называть кошмаром. Посреди ночи он позвонил и дрожащим голосом попросил о помощи, говоря, что задыхается. Пока я бежала к нему домой, я набрала Чиюки и попросила ее тоже прийти. Тогда он еще только-только начал работать на стройке, но мне помнится, как он уже говорил, что иногда испытывает приступы гипервентиляции, когда работает в противогазе.

Он сидел на кровати, обхватив колени, весь в поту. Как будто пробежал длинную дистанцию. Чиюки осмотрела его и сказала, что не стоит беспокоиться. Она добавила, что, видимо, стресс от новой работы сказывался на его состоянии, и посоветовала ему попробовать дышать медленно и глубоко. Но даже после этого кошмары продолжились. Он постоянно просыпался, обливаясь потом и тяжело дыша.

В этих кошмарах он бежал по лесу. В нем не было ни запаха, ни чего-либо осязаемого. Трава не шуршала, когда он на нее наступал, ветер не дул, не шевелил листья. Затем вдруг одно из деревьев чернело и сгорало дотла, а вслед за ним, словно в эпидемии, начинали гореть и умирать другие. Повсюду летал густой, черный пепел и падал на него. И хоть это был всего лишь сон, он ощущал сильную боль, словно все тело горит в огне, и оттого кричал. Я, дремавшая рядом с ним у него дома, вскакивала от криков и будила его. Такие кошмары продолжались два месяца. И даже будучи сильно истощенным, он не мог хотя бы раз пропустить работу, потому что больше половины коллег и так уже обратились в больницу из-за участившихся головных болей.

Только спустя две недели после первого кошмара выяснилось, что симптомы были вызваны отравлением угарным газом. Оказалось, что детектор на объекте вышел из строя и не показывал верный уровень концентрации в воздухе. Зону строительных работ закрыли. На этом все и закончилось. Несколько человек из бригады приобрели хроническую головную боль и боли в сердце, но, поскольку причинно-следственная связь между их состоянием и вдыханием угарного газа не была официально доказана, компенсацию никто не получил, и дело было закрыто.

Я оставалась рядом с Юо еще в течение десяти дней, держа при себе лекарства, которые ему прописала Чиюки. Его не мучили ни головные боли, ни головокружение, ни тошнота. Только кошмары.

Я говорила ему, что они тоже могут быть симптомом отравления, но он упорно не хотел идти в больницу и проверяться. Словно воспринимал мои слова как шутку и отвечал на все вопросом: «А ты знаешь, что от высокой концентрации кислорода тоже можно отравиться?» Каждый раз, когда он так делал, я вела себя с ним будто человек с раздвоением личности. То говорила, что выбор остается за ним, то злилась на него за отказ идти в больницу. Спрашивала, неужто он не понимает, что я делаю все это для него. Так почему тогда не может сходить туда ради меня? Вполне возможно, что в такие моменты я выглядела жалко, но он, кажется, этого даже не замечал, поскольку был слишком измотан своими кошмарами.

Однажды ночью я проснулась от звука закрывающейся входной двери и заметила, что он куда-то пропал. В страхе я вылетела из дома в поисках него. Заметила его силуэт в коридоре и пошла следом, затаив дыхание. Я боялась, что если он заметит меня, то может сменить свое место назначения. Когда он зашел в центральный подъемник, я спряталась за колонной и проследила, на какой этаж он поедет. Минус 8-й. Я тут же запрыгнула в другой подъемник. Он сидел в читальном зале. На том же самом месте, где и в прошлый раз, с той же самой книгой в руках. И я осознала, что в день, когда ему впервые приснился кошмар, он тоже читал ее. Что это за книга такая? Думала, как всегда что-то про растения. Это были какие-то архивные фотографии лесов.

Я присела рядом. Он ничуть не удивился, словно знал, что я иду за ним, и без слов подвинулся, освободив мне место. Я спросила у него:

– Что тут написано?

Охранник, следивший за читальным залом, внимательно посмотрел на нас.

– Чтобы сократить количество углерода, леса вырубили и посадили новые деревья. Люди думали, что старые деревья хуже поглощают углекислый газ. Они полагали, что сажать новые деревья в любом случае благое дело. Перед самым концом света леса покрывали сорок процентов нашей планеты, и тридцать восемь из них заменили новыми деревьями. Для этого отобрали только те виды, у которых фотосинтез шел лучше всего, и высаживали их тринадцать лет.

Видимо, охраннику наш разговор показался скучным, и он отошел, а я бросила взгляд на дубинку у него на поясе, посмотрев ему вслед. Затем повернулась обратно. И тут наши взгляды встретились, потому что он тоже смотрел на меня. Хотя мне казалось, что он буквально секунду назад был поглощен чтением.

– Потом одно из деревьев вдруг заболело, и болезнь в мгновение распространилась на весь лес. Деревья кишели жуками, гнили, разлагались. А поскольку они все были одного вида, то ни одно дерево не смогло избежать заражения.

– Какой ужас… И что случилось потом?

– Пишут, что развели огонь, дабы предотвратить дальнейшее распространение болезни. Но земля и так продолжала сохнуть. Сухой ветер вместе с огнем разносил и болезнь. По всему миру. В воздухе бесконечно летал черный пепел.

Так вот в чем причина твоих кошмаров. В своем сне ты являешься деревом.

– На самом деле деревья ничем не болели, – сказал он с лицом, полным уверенности.

Думаю, он мог утверждать это, раз сам был деревом.

– Они самоуничтожились, чтобы отомстить, чтобы изгнать людей. Они знали, что без них человечество не выживет на Земле. И явно были разгневаны тем, что птицы, грызуны, змеи, бабочки и жучки, которые раньше часто приходили, впредь не навещали их.

Если бы только ему больше не снились кошмары, пусть даже вместо них он будет видеть жестокую месть деревьев, я буду рада.

Да, именно так люди и оказались загнаны под землю.

Здесь мы с Толгой прощаемся.

– Я тоже не забыл об обещании. Мне тоже грустно оттого, что Юо больше нет, но это опрометчиво и опасно. Можем не отделаться одним лишь посещением реабилитационного центра. К тому же, если пересечем ворота, разве они сразу не узнают, кто мы? Вот из-за этого. Как мы сможем сбежать? Нас всех просто поймают.

Когда Толга говорил про «это», он бил себя по голове, в которую вживлен чип. Когда человеку есть кого защищать, он становится более рассудительным. Более упрямым и твердым, прямо как колонна. Не могу сказать, что не понимаю Толгу в этом плане.

– Может, вы и здесь по трубам проползете? – спрашивает он, и Марко мотает головой.

– У нас нет времени. Клона Юо вот-вот уничтожат.

– Чего ты волнуешься? Просто не попадемся, и все, – кратко добавляет Ыйджу, как только Марко замолкает. – А даже если и попадемся, то разве не проще будет побежать? Я хочу так. Больше не желаю томиться.

– А куда вы пойдете, если не попадетесь?

– Наружу.

– Ха.

Толга усмехается и погружается в мысли.

Когда мы были детьми, он больше всех горел духом приключений. Пока наш друг заполнял поверхность своим воображением, Толга исследовал все тоннели в подземном городе в поисках выхода. Не то чтобы он жаждал сбежать, просто для него подземный город был скорее пространством, которое хотелось покорить себе. Но если честно, после того как закончил карту местности, до которой смог добраться, он даже ни разу на нее не взглянул. Так или иначе, тоннели подземного города были сделаны не для того, чтобы их нашел какой-то четырнадцатилетка.

Он бесконечно копался и блуждал по неосязаемой душе. Иногда жаловался нам, плакал, объявлял, что сдается, а спустя несколько дней снова говорил, иногда даже ругался. Пусть Толга и злился, впадал в уныние, погружался в мрачную апатию, он никогда прежде не смеялся так часто, как в те времена. И как бы он ни сердился, ни печалился и ни ощущал в бессилие, улыбался все равно куда чаще. Сам Толга об этом наверняка не догадывается.

Я не чувствую никакой печали из-за выбора Толги. Наоборот, мне даже спокойно от того факта, что он отказался идти с нами. Если бы решился, я бы разозлилась. Потому что нельзя сделать из него такого же человека, как я.

Также я понимаю желание Толги отговорить нас. На его месте я вела бы себя аналогично, даже, наверное, была более неистова в своих попытках остановить всех. Так что я снова могу лишь восхищаться сдержанностью Толги.

– Вас поймают еще до того, как вы окажетесь снаружи, – чуть погодя говорит он.

Ыйджу смеется. Она снова берет в руки упаковку арахиса, которую кинула на стол, и встряхивает.

– Раз так говоришь, значит, путь наружу все же есть. И ты об этом знаешь.

Ыйджу всегда во всем проницательна, и в этом ее проблема. Толга собирается возразить ей, но может лишь кивнуть в согласии.

– Я верю, что мы сможем там без труда выжить. Возможно. – В этот раз кивает уже Ыйджу.

– Без труда выжить… но мы же решили, что не будем жить беспечно?

«Космическое небо» – настолько популярное место, что бронировать поход туда нужно чуть ли не за два месяца, однако изредка туда можно пройти и просто так. Способным проворачивать такое каждый раз был Марко. Однажды он без каких-либо предпосылок просто сказал, что забронировал там места, и, если у нас будет время, пригласил пойти вместе с ним.

Он не рассказал, что именно ему нравится: безграничный космос, красивые звезды или, может быть, само место, окутанное легким туманом, так что я не знаю. Но предполагаю, что звезды.

Одной летней ночью, когда нам было по шестнадцать лет, мы вшестером лежали, сложив рядом пуфики и прислонившись головами. Я помню лицо Марко, который, пока остальные о чем-то болтали, молча смотрел на звезды. Его лицо не выражало какого-то восхищения и ничем не отличалось от обычного выражения, он просто смотрел на потолок, однако взгляд был очень схож с тем, с которым Толга ругает Диего. Только вот у Марко всегда такое лицо, будто он злится, так что сравнение не самое подходящее. Наверное, лучше будет сказать, что, когда все уже наговорились и начали по одному засыпать, он все так же продолжал смотреть на звезды на экране, не смыкая глаз. Пускай даже не зная точных названий созвездий. Чтобы их любить, все знать и не обязательно. Разве того, что он смотрел на них, не засыпая, недостаточно, чтобы назвать это любовью?

Всякий раз, когда вижу, как человечество потеряло возможность смотреть на настоящие звезды, но продолжает создавать такие места и наблюдать за изображением на экране, я думаю о том, что первая любовь первых людей, которые находили дорогу по звездам, должно быть, передалась нам через гены. Людям, несомненно, нужны звезды. Потому что именно они спасли нас от кромешной темноты. В подземном городе, где нет света, они нужны были сильнее, чем когда-либо. Ыйджу говорила, что не понимает, для чего было сделано место, от которого появляются мечты о звездах, но я считала, что они нужны именно по этой причине.

Благодаря такой любви Марко мы могли дольше всех смотреть на звезды и чаще других разговаривать по душам.

В ту летнюю ночь наша беседа текла словно река благодаря словам Толги.

– Враки все это. Звезд не существует.

– С чего вдруг? – спросила Чиюки.

– Одного взгляда достаточно, чтобы это понять. Как с Земли может быть видно что-то светящееся? – гордо ответил Толга.

– Разумный домысел. Мы никогда не видели вживую, так что нам неизвестно, – добавила Ыйджу.

– Если так, то мы не можем утверждать и то, что находимся на планете. Не проверяли ведь. Может, это хорошо оборудованный космический корабль. – Я высказала свои фантазии.

– А откуда нам знать, что космос есть? Никогда не видели космоса.

Чиюки издала звук, чтобы нас притормозить.

– Может, это хорошо сделанный мир внутри панели управления. Весь наш мир ведь держится на электронике? – продолжил Толга, проигнорировав Чиюки.

– Это уже чересчур. – Ыйджу умыла руки.

– Я бы хотел, чтобы звезды и правда существовали, – вдруг сказал молчавший все это время Марко.

– Все красивое нужно подвергать сомнению, – предостерег Толга.

– Что это значит? – спросила я.

– Разве Юо не говорил так в тот раз? Чем красивее растение, тем выше вероятность, что оно окажется ядовитым. Потому и звезды тоже стоит подвергнуть сомнению, вдруг в них какая-то загвоздка. Вы правда верите, что над поверхностью Земли светили какие-то звезды? У меня в голове не сходится, чтобы под таким небом люди могли разворачивать войны. Им бы не хватало времени, даже если бы сутками напролет смотрели на звезды и изучали их.

– И что ты хочешь этим сказать? – как только Толга закончил, тут же поинтересовалась Ыйджу.

– Что это все вранье.

После ответа Толги мы все ненадолго замолчали.

– То есть снаружи ничего нет?

Вопрос Чиюки нарушил тишину, но и после ни у кого не нашлось нужных слов. Никто не мог дать ответа.

– Можно проверить теплицу, – некоторое время спустя сказал Юо.

– Теплицу? – спросила я.

– Да. Узнать, есть ли там растения. Так можно доказать, что леса существовали.

– А какое отношение это имеет к звездам? – уточнила Чиюки.

– Если уж у нас были леса, в которых без конца развивались и существовали разные виды, то чем хуже звезды?

На это теперь точно никто ничего не смог ответить, все лишь закрыли рты.

И снова спустя какое-то время первой заговорила Чиюки:

– Но мы ведь не можем просто пойти в теплицу?

– А разве неинтересно попытаться? Это лучше, чем просто сидеть и разговаривать.

– Мне нравится. Так правда будет куда интереснее. Даже очень! – Толга тут же поддержал идею Юо.

– Нас могут на всю жизнь засадить в клетку. А если не повезет, то мы можем вообще умереть. Вас устроит? Это же настоящий бунт против подземного города. Нарушение всех порядков, из-за которого мы все окажемся в опасности. И вы все равно хотите этого?

После слов Ыйджу мы все вновь ненадолго замолчали. Никто не высказывался за или против. Прошло немного времени, и уже тогда, когда начало казаться, что тема закрыта, Юо сказал:

– Я обязательно его увижу. Хочу пойти туда! И я был бы рад, если вы мне в этом поможете.

Когда я услышала его просьбу, у меня тут же закралась мысль, что все будет хорошо. Мы не собираемся ни от чего избавляться или что-то менять, лишь хотим проверить, существует ли оно, так что у нас не должно быть больших проблем. И к тому же Юо такой не один. Даже если это был бы не он, а Марко, который попросил достать ему с неба звезду, мы бы без колебаний оторвали ему кусок экрана «Космического неба», чтобы исполнить желание. Нам не было дела до каких-то порядков.

Толга был тем, кто до последнего колебался, но первым заговорил.

– Да, это будет интересно. Пусть и непросто.

Толга и сейчас снова колеблется.

И вскоре опять открывает рот.

– В хранилище семян есть подъемник, который ведет в теплицу. – Он достает из заднего кармана своих штанов ключ-карту и протягивает нам. – Это ключ для чрезвычайных ситуаций, но я решил, что стоит прихватить его с собой на всякий случай. – Он вдруг запнулся и поправил себя: – Нет, что вам стоит взять его с собой. А я, я…

Я обнимаю Толгу, который опустил голову, так и не сумев договорить. Чтобы к нему не подступали никакие раздирающие мысли и он не надумывал себе лишнего, я лишь говорю:

– Спасибо. Правда, спасибо.

Изначально мы обещали друг другу, что проживем очень интересную жизнь. Если подумать, разве Толга уже не живет каждый день с человеком, которого любит? Думаю, он первым из нас выполнил обещание.

Он закапывается лицом мне в плечо. Он очень теплый. Даже слегка горячий.

Я держу в руках ключ-карту, которую Толга дал нам, и прощаюсь с ним в коридоре. Ыйджу оглядывается по сторонам на перекрестке, проверяя, нет ли рядом ищущих меня сотрудников реабилитационного центра. К счастью, здесь пока что тихо. Думаю, им нет нужды сразу наводить суету из-за поисков одной депрессивной девчонки.

Толга долго смотрит нам в лица. Мне кажется, у него немного намокают глаза, но, возможно, я ошибаюсь.

– Мы ведь еще сможем вместе посмотреть на звезды? – спрашивает он.

Пусть они ненастоящие и мы уже точно никогда не увидим их всей компанией, я все равно отвечаю ему, что да.

Порой воображаю себе одну постыдную вещь. Я фантазирую о том, что мы занимаемся любовью, так ни разу не сказав, что любим друг друга. В этих мыслях ты не признаешься в любви, но смотришь на меня так, что иначе это просто не назвать. И чем больше я ловлю этот взгляд, тем сильнее смущаюсь, прикрываю твои глаза ладонью и заливаюсь смехом. На самом деле все, что мы с тобой умеем делать в постели, – лишь, свернувшись, смотреть фильмы, рассыпать крошки от печенья и долго спать днем. Но в моем воображении мы легонько касаемся волос друг друга, нежно проводим пальцами по носу, целуемся и прижимаемся друг к другу так плотно, чтобы между нами не оставалось и малейшего зазора. Мы долгое время лежим так, не отпуская, жаждая вдохнуть дыхание друг друга, пусть мы и выдыхаем один лишь углекислый газ. Когда-то, пытаясь избавиться от этих навязчивых мыслей, которые без моей воли лезут в голову, я подворачивала губу и сильно кусала ее передними зубами. Надеялась, что боль приведет меня в чувство, но не помогало, но к тому же весь мой рот оставался в ранках. После этого на какое-то время еда и питье становились для меня пыткой, но я воспринимала эту боль как цену за свои фантазии. Подобные мысли часто сменялись на тяжелое чувство вины, давящее на меня так, что становилось трудно даже смотреть на тебя. И в то же время я ощущала неутихающую жажду, мучившую меня изнутри, словно я тащила на плечах тяжелый камень через раскаленную пустыню. Ты, конечно, об этом никогда не узнаешь.

Киммерер была человеком, рисовавшим птиц волосами. Она работала парикмахером в подземном городе с семи утра до восьми вечера, целыми днями подстригая людей, а потом тайком собирала остриженные волосы, отбирая те, что лучше всего передадут образ задуманной птицы. Чтобы передать пухлое тельце воробья, она использовала волнистые волосы, а для ярких перьев райской птицы собирала прямые пряди. Так в руках Киммерер волосы превращались в бессмертных птиц. Она хранила эти картины у себя в комнате, но иногда дарила клиентам. Одной из тех, кто получил такой подарок, была я. Из моих волос она сделала синицу: крохотную, круглую и милую птичку. Она объясняла мне, что если бы могла использовать краски, то раскрасила бы ей брюшко в желтый, а спину – в синий. В то время я, никогда прежде не видевшая синиц, неумело пыталась представить это зрелище. Начиная с того дня мы иногда сидели вместе и изучали то, как летали синицы.

– Ты можешь себе представить, что нечто настолько маленькое способно рассекать небо? Она же выглядит так, будто сделает три шага и упадет от усталости! На земле ведь столько хищников, столько опасностей – как эта птичка не вымерла? Мне не верится, что она жила, махая своими маленькими крылышками в небе. Птицы и впрямь самые удивительные создания на этой планете. Они летают! Вот так, вот так размахивают крыльями!

Когда Киммерер говорила о птицах, она была как две капли воды похожа на него при упоминании растений. Получается, вот насколько схожи лица людей, когда они говорят о том, что любят? Думаю, я завидовала этому. У меня никогда не было возможности сделать такое выражение лица, мне казалось, что, наверное, никогда и не будет. А может, я даже ревновала тогда Киммерер за то, что ей под силу изобразить такую же увлеченность, как у него. Вполне вероятно, что сразу и то и другое. Ведь после того, как он начал мне нравиться, мои чувства стали переплетаться друг с другом так, что их было невозможно отличить.

– Вот что еще удивительно, – спокойно продолжала Киммерер. – Перелетные птицы, когда приходит время, отправляются на юг. Они бесконечно летают в поисках теплого места. Говорят, в птичьих глазах есть белок, позволяющий им определять направление. Они чувствуют его с помощью магнитного поля Земли. Все живые существа жили на этой планете своими собственными, уникальными способами. Мир, который могли видеть люди, был далеко не всем. – Сказав это, Киммерер неожиданно добавила: – Прямо как ты воспринимаешь Юо. – А затем она рассмеялась. – Ты ведь, даже когда занята волосами, сразу же реагируешь на звук, когда входит Юо. Думаешь, я не заметила?

У Киммерер, которая провела бесчисленные разговоры, касаясь волос людей, со временем выработалась привычка внимательно наблюдать за всеми мелкими жестами, едва заметными изменениями в голосе, движением глаз своего собеседника. Она могла уловить по этим слабым признакам, являлись ли приходившие клиенты друзьями, возлюбленными, или же между ними была безответная любовь. Должно быть, это навык, который она смогла развить в себе со временем.

– Все в порядке, не надо стесняться. Я и так знаю, – сказала она, похлопав меня по плечу.

Человека, которого любила Киммерер, звали Сольджун. Он занимался реставрацией древних документов. Я смутно его помню, но он носил очки с золотой оправой, а еще имел привычку зачесывать волосы назад, когда говорил. К тому же из-за своей внешности Сольджун был довольно популярен, но при этом совершенно не наслаждался вниманием окружающих. Он любил проводить время в одиночестве, склонившись над древними документами, полностью сосредоточившись на восстановлении.

Единственным местом, куда Сольджун регулярно приходил, помимо работы и дома, была парикмахерская. Вспоминая о нем, кого она больше не сможет увидеть, Киммерер говорила, что он выглядел хорошо в очках, однако и без них имел особое очарование. А еще что она становилась особенно сосредоточенной, когда стригла ему волосы. Что пусть его волосы не были какими-то незаурядными, она всегда замедляла свои движения. По той же причине, по которой я всегда замедляла свой шаг, когда приходило время прощаться с Юо.

Киммерер положила на пол свой скетчбук и раскрыла его. А затем, словно вспомнив Сольджуна, усмехнулась, глядя в пустоту.

– Ладно. А, даже не так. В какой-то момент я могла определить его состояние здоровья, глядя лишь на волосы. Однажды его кожа головы была очень сухой. Вообще, у него вся кожа была пересушенной. Тогда я дала ему свой крем и сказала, чтобы он наносил себе. А затем, неожиданно даже для себя самой, я долго наблюдала, как он мажет его себе на руки. Как завороженная.

Тогда я тоже невольно усмехнулась вслед за ухмылкой Киммерер. Не мне ли было понимать этот рассказ. Киммерер ненадолго замолчала, а затем посмотрела на меня и сказала:

– Сома, я верю, теперь и ты это поймешь. Что некоторые чувства посещают тебя без какой-либо любезности. Мы вынуждены лишь подчиняться, пусть и пытаемся их побороть, но из-за постоянного напряжения силы лишь покидают нас. Любовь требует выносливости, во всех смыслах.

Я всем своим существом была согласна с ее словами, только не смогла этого озвучить.

– Но наверное, стоило бы хоть раз спросить. Эй, слушай. А давай встречаться? Мне просто хочется подержать тебя за руку. Всего один разок, хочу крепко подержать ее…

В день похорон Юо Киммерер без слов крепко обняла меня и очень долго не отпускала. Вся наша компания друзей была там, но и они были близки с Юо, так что никто не был в том положении, чтобы поддерживать друг друга. Киммерер была единственным человеком среди присутствующих, который уже терял любимого, и лишь она смогла крепко обнять меня и похлопать по спине. Казалось, в каждом ее похлопывании рукой были заложены слова, но я не могла их разобрать. Было ли это «Все в порядке»? «Ты можешь поплакать»? «Я понимаю тебя»? Я думала, что это была лишь часть того, что она хотела бы сказать.

Спустя какое-то время она шепнула мне на ухо:

– Ты не виновата. – Киммерер наверняка считала, что точно обязана мне это сказать. – В этом не может быть твоей вины.

Но я не смогла прислушаться. Слова лишь кружили у меня в ушах и затем ускользали. Я знаю. Даже на тот момент я понимала, что чувство, которое давит на меня, – это не одна лишь печаль. И когда несколько дней спустя я лежала в кровати, то тоже знала, но притворялась, будто бы все не так. Потому что прекрасно осознавала, что смогу и дальше дышать, только если давящее ощущение так и останется целиком и полностью одной лишь грустью.

– Люди умирают, Сома. Люди всегда где-то умирают. В любое время, без исключения. – Киммерер повторяла одни и те же слова. – Всегда умирают, и с этим ничего не поделать.

Сольджун умер от болезни, которой заразился из-за постоянного облучения радиацией во время восстановления древних документов. Киммерер знала, что его тело разрушается, но не могла сказать ему об этом. Она боялась, что слова о том, что он выглядит нездоровым, что ему стоит пойти обследоваться, могли прозвучать так, будто она за ним пристально следит. Что такое внимание может быть обременительным или вызвать у Сольджуна неприязнь.

– Сома, я прекрасно помню момент, когда меня мучил вопрос, сказать ему или нет. Тогда я уже давно закончила стрижку, но продолжала трогать его за волосы, оттягивая время. Сквозь редеющие пряди я видела воспаленную, покрытую гнойными язвами кожу головы. Но в тот день просто нанесла масло на его волосы, и все. Отпустила его домой с мыслью, что в следующий раз обязательно все скажу. Если бы я знала, что ему осталось жить меньше месяца, не позволила бы ему просто уйти.

Киммерер знала, что его смерть отпечатается на мне точно так же. Я бы не рассказала об этом, но мои волосы сделали бы это за меня. Ведь это ее способность. Она, несомненно, помнила то, какой напряженной, колеблющейся, глубоко задумавшейся и тяжело вздыхающей с чувством сожаления я была. Это было за три дня до его смерти.

– Я бы спасла его. А если вдруг ему бы стало неприятно, то просто извинилась бы.

В тот день, когда ко мне пришла Чиюки и я заметила белого паучка, свисающего с потолка, я снова увидела себя во сне. Свою руку, с колебанием нависавшую над красной кнопкой.

Если нажму на нее, с другого конца трубки раздастся голос оператора. Он вежливо спросит, о каком происшествии я хочу сообщить. Я сперва запнусь, а потом выдавлю, что, кажется, в секторе T7-033 есть угроза обрушения, а потом тут же брошу трубку. Если бы только я нажала кнопку. Тогда оператор сперва бы счел мое сообщение странным, но все равно на всякий случай, возможно, донес бы, что стоит проверить ту зону. Чиновник подземного города, любитель выпить, как всегда, пробормотал бы: «Ладно, ладно» – и, наверное, одобрил бы запрос. Может быть, тогда бы остановили работы, которые, пусть все и знали о риске обрушения, тем не менее продолжались. Но я даже во сне так и не нажимаю на кнопку. Делаю тот же выбор, что и в реальности.

Я подслушиваю разговор об обнаружении первых признаков разрушения, но боюсь, что ты догадаешься, как я за тебя волнуюсь, поэтому предпочитаю игнорировать свое предчувствие. И вместе с этим опускаю руку под стол.

– Сома, я верю, что моя неспособность спасти его не равносильна убийству. Нам обоим нужно верить в это и жить дальше. Потому что это правда.

Только вот я думаю, что если бы Киммерер действительно сама верила, то не держала бы меня в объятиях и не повторяла бы это снова и снова. Она каждый раз проваливается и утешает меня в качестве предлога, чтобы вновь повторить эти слова, как заклинание.

Все эти запутанные чувства, которые я испытывала, думая о нем, слиплись в один вязкий ком. И теперь он прирос к моему сердцу.

Я не смогу избавиться от него всю жизнь.

Мои раны во рту уже прошли, но теперь каждый раз, когда я думаю о нем, мне лишь хочется сжать собственное горло.

Марко сказал, что для того, чтобы попасть в исследовательский центр, нужно воспользоваться специальным подъемником.

– Лабораторный подъемник находится дальше по коридору, однако пройти туда можно только по карте охранника. Среди нас мало тех, кто проживает прямо на территории, так что пройти-то туда с легкостью сможем, только наверняка попадемся на камеры наблюдения.

Когда Марко договорил, Ыйджу тут же подхватывает:

– Вся система электроэнергии исследовательского центра отделена от общей. У них есть собственный источник. Слышала, что так было спроектировано на случай массового отключения электричества. Другими словами, можно отключить камеры наблюдения только там.

– Звучит так, будто нам лишь прибавится работы, – заключает Марко, и Ыйджу непроизвольно смеется.

– А разве уже не все равно?

– Если камеры отключатся, в подземном городе может сработать аварийная сирена.

– Нет, – уверенно возражает Ыйджу. – Не сработает. Аварийная сирена может привести к беспорядкам в подземном городе.

Чиюки, которая молча слушала спор двух друзей, вмешалась:

– Возможно, Ыйджу права и сирена действительно не сработает. Тогда они не станут вызывать всех сотрудников. Может, как и всегда, предпочтут решить тихо? В больнице тоже так часто делают. Иногда привозят целые группы людей с ранениями, и непонятно, где и как они могли их получить. Словно все участвовали в какой-то массовой драке. Обычно таких людей сопровождают оперативники комитета, но никогда ничего не объясняют. Просто приказывают лечить.

Ыйджу кивает и добавляет:

– И возможно, даже если нас заметят, им будет все равно. Мы не те цели, на которые они бы стали обращать внимание.

– …Мелочи могут быть сильны…

Я и сама не заметила, как пробормотала это вслух, словно говорила сама с собой. Я не контролировала свою речь. Это сказал он. Сейчас он находится среди нас и тоже размышляет. С каких пор он оказался здесь? Этот вопрос проскальзывает в голове, но я не углубляюсь в него. Мне все равно больше нравится то, что он рядом, чем если бы его не было. Я повторяю то, что он говорит, находясь под боком:

– Маленькие живые существа куда сильнее всех остальных.

«Как мох, питающийся световыми волнами, проникающими сквозь кроны деревьев».

Ыйджу, глядя на меня, широко улыбается так, что ее губы становятся совсем тонкими. Однако прежде, чем я успела бы спросить, почему она это сделала, ее улыбка исчезает, и подруга снова говорит серьезным тоном:

– Полностью отключить электричество будет сложно, но временно приостановить подачу энергии вполне возможно. Когда проводят проверки, питание отключают по зонам максимум где-то на три минуты. Насколько длинный тот коридор? – Она смотрит на Марко.

– Не особо. Если бежать, пересечем секунд за двадцать.

– И сразу, как мы зайдем в лабораторию, там будут клоны?

– Нужно пройти еще чуть дальше. Через лабораторию и мастерскую, и тогда там будет хранилище.

– Сколько займет дорога туда?

– От входа в лабораторию – около пяти минут.

Как только Марко заканчивает говорить, Ыйджу тяжело вздыхает. Чиюки вскоре спрашивает:

– Какие условия расчетов?

– Это если бежать на полной скорости. И не терять дорогу.

– В лучшем случае источник электричества отключают максимум на три минуты. После этого система возвращается в прежнее состояние. Нам нужно уложиться в три минуты, включая вход и побег. Но если верить твоим словам, Марко… как ни крути, на это ведь уйдет больше трех минут. Значит, надо отключать питание поэтапно. По пути нашего следования…

– Нет, так нельзя. – Чиюки обрывает Ыйджу на полуслове. – Тот, кто будет выключать источник питания, окажется в большой опасности. Будет слишком очевидно, что произошел не сбой системы, а некто намеренно отключает электричество. Тогда все сразу отправятся в машинное отделение и прямо там поймают одного из нас. Конечно, можно будет попробовать сбежать, но кого-то все равно запишет камера в момент входа в комнату.

– Ты переживаешь, даже зная о моих навыках бега?

– Никто не говорил, что это обязательно нужно делать тебе…

В этот раз уже Ыйджу обрывает слова Чиюки, рассмеявшись:

– Хочешь сказать, в машинное отделение войдет кто-то из вас, а не я? Что это за внезапная уверенность? Вы хоть знаете, на какую кнопку нужно будет нажать?

Внезапно Ыйджу хлопает в ладоши. Будто она на баскетбольном матче забросила мяч, гарантирующий победу, пусть игра пока и не окончена. Таким образом Ыйджу ставит точку в этой ситуации. Марко, прежде молча слушавший, тоже хлопает следом. Тут же Чиюки хватает меня за запястье, затем другой ладонью касается моего лба. И только теперь я понимаю, что она не просто держит меня за руку, а проверяет мой пульс.

– Нужно будет бежать. Справишься? Ты все еще выглядишь бледной.

В ответ на ее беспокойство мне хочется многое сказать. Как она вообще может задавать такой вопрос? Мне хочется поспорить с ней. В груди поднимается волна раздражения, но тут он словно хихикает рядом и похлопывает меня по плечу. Затем говорит: «Ты же понимаешь, что, если сейчас начнешь злиться, будешь выглядеть просто жалко?» Он меня бесит. Это ведь все из-за него, а он делает вид, будто ему нет дела.

– Чего ты так довольно смеешься?

– А? – недоумевая, спрашивает Чиюки, когда я вслух сержусь на него.

– Нет, это не тебе, – звучит мое спешное оправдание. – Я могу быстро бегать. Я же хорошо задерживаю дыхание под водой, – выдвигаю я свою, как мне кажется, убедительную причину.

В дни, когда у нас были уроки плавания, мы с ним долго устраивали соревнования по задержке дыхания в самой глубокой зоне бассейна, погружаясь на три метра. Мы открывали глаза под водой, в которой можно было отчетливо разглядеть узоры на плитке бассейна, и наблюдали за состоянием друг друга, выпуская только пузырьки воздуха. Мне и сейчас смешно от воспоминаний о том, как мы выглядели тогда. Смешно и завидно. А когда думаю о том, как мы оба упорно терпели, пока лица не становились синими, чтобы не проиграть, начинает болеть голова и становится грустно. Когда вспоминаю, как он зажимал нос указательным и большим пальцем и отчаянно пытался выиграть, мне хочется дотронуться до него, у меня даже ладони покалывает, а дыхание перехватывает. Даже когда Чиюки, Ыйджу, Марко и Толга, которые оставались снаружи, все вместе внезапно прыгали в воду, чтобы нам помешать, вызывая рябь на спокойной поверхности, я лишь улыбалась, не отрывая взгляда от его глаз. Прежде чем исчезнуть в белой пене, он всегда старательно шевелил губами, словно передавая какое-то послание. Но я ни разу так и не смогла разобрать, что именно он говорил.

После занятий по плаванию мы оставались в бассейне дольше всех, валяясь на полу, и подолгу смотрели на потолок, на котором находилась копия фрески очень древнего художника Микеланджело под названием «Сотворение мира», изображенной на потолке Сикстинской капеллы в Ватикане. Мы смотрели на рисунок и придумывали имена персонажам на потолке или сочиняли истории о них. Но в конце концов наши мнения всегда сходились на том, что мы совершенно не можем понять, зачем вообще было рисовать такую безумную картину.

– Называется ведь «Сотворение мира». Она не была нарисована с мыслью, что вода – источник жизни? – сказал Толга.

– Но где здесь «сотворение»? Разве для этого нужно было так много людей? – возразила Чиюки, как вдруг вздохнула и ответила Ыйджу:

– Разве, наоборот, не мало? Разве столько правда достаточно, чтобы создать целый мир? Там же наверняка работа кипела.

– А почему вода – это источник жизни?

На вопрос Марко все резко обернулись, словно удивились, а потом кивнули с мыслью, что да, возможно, он не знает. Затем все до единого снова разом обратились к Юо в ожидании объяснения.

– Говорят, в море тоже есть леса, – заговорил он, почувствовав на себе взгляды.

Как это связано с вопросом Марко, никто не знал, но все молчаливо сосредоточились на рассказе.

– Что если опуститься к месту, куда еще доходит солнечный свет, и открыть там глаза, то можно увидеть, что и под водой у растений происходит фотосинтез. Если говорить точнее, это даже совсем не растения, а скорее простейшие организмы – что-то вроде предков растений. Выходит, леса под землей – первичные? Начало Земли. И тогда погружение в воду равносильно погружению к истокам.

С тех пор у меня появилась привычка закрывать глаза каждый раз, когда я ныряю в бассейн. Он так и не узнал, что, когда я открывала глаза, передо мной, словно мираж, возникал образ леса под водой. Это не было секретом, просто он умер до того, как я успела бы об этом рассказать, потому тайна так и не стала явной. Почему-то из всех растений, о которых он рассказывал, больше всего мне нравятся именно те, что живут в море. Казалось интересным, что они не вышли на землю и тайно продолжали жить в симбиозе, благодаря чему смогли выживать в течение сотен миллионов лет.

– Тогда отчего мы не можем дышать под водой? Раз ты говоришь, что вода является источником жизни. Мы ведь тоже из воды вышли, нет? – снова спросил Марко.

Этот вопрос из области эволюции животных, но Юо никогда не интересовался животными. Вместо ответа он резко поднялся и воскликнул:

– Я, вообще-то, могу дышать под водой! Поэтому могу находиться там так долго! Просто ты плохо держишься!

Он поддразнил Марко, а потом прыгнул в воду, подняв огромный столб брызг, который накрыл нас всех. Мы закричали и вскочили на ноги. Марко, выкрикнув, что поймает его, бросился следом, а затем и остальные один за другим тоже нырнули в воду, погружаясь в лес, который никогда не видели, в самое начало времен, в источник всей жизни. Настоящий первобытный лес перед нами так и не появился, но вокруг, словно облака, образовались пузырьки воздуха. Мы барахтались в них, как птицы, летящие на юг. Мне нравилось чувствовать, как мои ноги не касаются пола, и, даже зная, что могу захлебнуться и умереть, я не могла избавиться от жажды дойти до предела своих возможностей.

И вдруг среди этих белых пузырей он снова что-то сказал мне.

Я не могла услышать его слов, однако изо всех сил зашевелила губами, чтобы переспросить:

– Что ты говоришь?

Он открыл рот, но его лицо скрыла собравшаяся белая пена из пузырей. Я пыталась сосредоточиться, чтобы разобрать движение губ, правда, так и не смогла ничего понять.

Ыйджу притягивает и обнимает меня. А затем шепчет на ухо так, что слышу лишь я:

– Скоро пойду, но не волнуйся. Я правда очень быстро бегаю.

Я киваю ей в ответ. Она продолжает:

– А еще помнишь, что я тебе говорила?

В этот раз я не двигаюсь. Притворяюсь, что не понимаю, о чем она, хотя, лежа в кровати, только и делала, что вспоминала ее слова.

– То, что я сказала тогда, – правда, так что верь мне.

Но как она может подтвердить это, если его уже нет рядом?

– Потому что я видела это.

Почему-то я больше не хочу слушать, что она говорит. Кажется, что если дослушаю до конца, то мне станет очень грустно.

– В бассейне.

Я даже не пытаюсь отвлечься и продолжаю обнимать Ыйджу.

– Я сразу поняла, что Юо сказал тебе под водой.

Из моего тела поднимаются белые пузырьки, бурлящие и всплывающие на поверхность. Он смотрит на меня с Ыйджу и с недовольным выражением лица говорит:

«Я хотел это сказать, но Ыйджу опередила меня».

– Юо ведь всегда был тем, кто сперва много упражняется. Перед тем, как сказать тебе, все время репетировал. Под водой он говорил тебе о том, что любит тебя.

Я собираюсь сказать ему, что он слишком шумный, но вместо этого плотно поджимаю губы и обнимаю Ыйджу. Он стоит рядом и наблюдает за моей реакцией. Затем тихо шепчет:

«Прости, надо было сразу сказать как есть».

– Главное, не расстраивайся так сильно, Сома.

Мы разделились с Ыйджу возле подъемника исследовательского центра. С момента, как мы поднялись до нужного этажа, Чиюки начала отсчитывать сто секунд по часам. Созвониться по телефону, чтобы открыть дверь, было нельзя. Все телефоны прослушиваются телекоммуникационным центром, поэтому мы договорились о времени. Спустя ровно сто секунд, независимо от того, добрались мы до ворот исследовательского центра или нет, Ыйджу отключит камеру наблюдения в коридоре № 1. Затем, через двадцать секунд, она выключит камеру в коридоре № 3, через минуту – в коридоре № 7, через две минуты тридцать секунд – в коридоре экспериментального отдела, еще через полторы минуты – в коридоре № 13, через пятнадцать секунд – в хранилище клонов. А в самом конце, когда мы побежим к выходу, она отключит камеры еще на три минуты. Если не попадется раньше. Она не знала, где мы находимся, но все равно действовала по договоренности. Я бегу, поглядывая на Чиюки. Она постоянно сверяется с часами и вслух отсчитывает секунды. Сорок пять, сорок четыре, сорок три, сорок две… Эти цифры – отсчет до моей встречи с ним, и чем меньше остается времени, тем сильнее от этой мысли колотится сердце. Кажется, оно вот-вот взорвется, но я сдерживаюсь от того, чтобы хотя бы немного подать вид, поскольку боюсь, что тогда Марко и Чиюки заметят и остановятся. Я словно глотаю собственное сердце.

Как только Чиюки произносит «один», мы пересекаем еще одну границу и останавливаемся перед воротами исследовательского центра. Здесь никого нет, вход в здание никак не связан с другими секторами. Марко в спешке достает из кармана карту охранника.

– Ыйджу уже отключила камеры?

– Да.

Марко без колебаний открывает ворота. Перед нами оказывается темный коридор. На камерах наблюдения пропал красный огонек. Ыйджу справилась.

Мы снова принимаемся бежать. Я хочу хотя бы на мгновение показать ему большой палец, чтобы Ыйджу увидела, что с нами все хорошо, но ей нельзя нас видеть, чтобы мы смогли сбежать. От этого мне становится досадно. Юо, что бежал все это время под боком, говорит: «Так тяжело, можно немного отдохнуть?»

Я бросаю на него раздраженный взгляд и продолжаю молча бежать.

«Хотя бы секундочку, совсем ненадолго остановись, пожалуйста!»

Я не выдерживаю и срываю злобу:

– Тогда не беги с нами и возвращайся назад!

Он вдруг останавливается, я тоже торможу и встаю на месте. Он смотрит на меня с обиженным выражением лица. Но я не подхожу, не утешаю. Галлюцинация, которую он создал, была не очень хорошей. Скорее походила не на него, а на меня. Он бы радостно бежал впереди всех. Не ныл бы, что устал, а, наоборот, спрашивал об этом меня и, если бы увидел, что я смотрю на него таким гневным взглядом, первым бы подошел и поинтересовался, в чем дело. Не стоял бы, уставившись на меня так, как я сейчас.

– Сома…

Чиюки берет меня за руку. Я резко вскидываю голову и вижу, что Марко тоже остановился и смотрит на меня. Их лица выглядят растерянными, но друзья все равно не спрашивают, с кем я разговариваю.

– Пойдем, у нас нет времени. Нельзя останавливаться.

Чиюки тянет меня за руку, и я снова начинаю бежать. Перед тем как свернуть за угол первого коридора, я оглядываюсь и вижу, что он все еще стоит на том же месте. Знаю, что это лишь галлюцинация, но мне все равно грустно, ведь он остался там один. Вслед за нами одна за другой гаснут лампочки.

Это похоже на разрушающуюся пещеру.

Я думаю об этом и бегу следом за Марко и Чиюки. Мое дыхание уже сбивается, горло печет, но я не против этой боли. Она солоноватая, горькая, чуть жгучая. Мы бегаем по исследовательскому центру, сменяя направление, точно по лабиринту. Как и говорил Марко, охранников нигде не видно. Хоть он и упоминал, что штат здесь небольшой, все равно странно, что по пути к хранилищу мы никого не встретили.

Он сам никогда не видел своего клона. Не только он, но и дядя из одной с ним бригады, который потерял руку и получил замену от клона, тоже рассказывал, что никогда своего не видел. Ему просто доставили герметично упакованную конечность, будто свежевыловленную рыбу. Он уснул под наркозом, а когда очнулся, у него уже была новая рука с гладкой, как у младенца, кожей. Марко тоже никогда не видел клонов. Его работа заключалась лишь в том, чтобы стоять у ворот или выполнять мелкие поручения для ученых.

Получается, не было никого, кто видел бы клонов своими глазами. По крайней мере, среди моего окружения точно. Может, поэтому он иногда говорил жуткие вещи. Задавался вопросом, не происходит ли это так, что головы, руки, ноги, сердце, легкие выбирают в автомате, как какой-то батончик. Но потом, когда уже заставил меня представить кучу ужасных картин, он вдруг сменил тон и сказал, что даже если все так, то ему без разницы. Помню, как однажды он спросил, не лучше ли такой вариант, чем если бы отрезали конечности и забирали органы у живых людей, но я не знала, что на это ответить, потому просто промолчала.

Теперь думаю, что, может быть, когда я открою дверь хранилища, то увижу его, распиленного на части и запечатанного в контейнер. Я зажмуриваю глаза. Мое горло горит, сердце готово выскочить, а мои ноги, которые до сих пор не останавливались, внезапно больше не могут двигаться. Я теряю равновесие и падаю вперед. Марко и Чиюки тут же оборачиваются. Друзья, словно сговорившись, подхватывают меня за руки и помогают подняться. Они спрашивают, все ли в порядке, но я ничего не могу ответить. Мне лучше не видеть ничего. У меня нет сил на то, чтобы выдержать такое зрелище.

«Я в тот день и правда такое наговорил?»

Он снова пришел. Когда я открываю глаза, он уже сидит передо мной на корточках и смотрит мне в лицо.

«Подумай хорошенько, тогда я правда сказал так и на этом замолчал?»

Я смотрю на него. Кажется, где-то вдалеке слышатся шаги. Я понимаю, что это не иллюзия, когда чувствую, что Марко насторожился и сильнее сжал пальцами мою руку.

«Подумай, Сома. Наш разговор тогда не закончился».

Я зажмуриваюсь и глубоко вдыхаю. В тот день мы, кажется, гуляли в парке. Он был легко одет. То ли оттого, что я с утра уже чувствовала себя неважно, то ли оттого, что представила его тело, разделенное на кусочки, у меня закружилась голова, и я решила присесть на скамейку. Он ушел за водой, оставив меня в парке одну, а когда чуть погодя вернулся, то держал в руках кружку. Точно, тогда он сказал кое-что неожиданное. Я не поняла его слов и списала все на головокружение, но он просто исправил то, что сказал ранее.

Как только я вспоминаю это, он, все еще сидя рядом, вдруг ухмыляется.

Марко еще крепче сжимает мне руку.

– Кажется, сюда идут охранники.

Я вскакиваю, хватаю Чиюки и снова бегу. Стоя перед хранилищем, Чиюки с опаской спрашивает Марко:

– Слушай, Марко, а ты когда-нибудь видел клона Юо?

– Нет.

В миг, когда шаги кажутся совсем близкими, мы с Чиюки забегаем внутрь. Тут Марко подзывает один из охранников:

– Эй, ты тут дежуришь?

Марко бросает короткий взгляд на нас и закрывает дверь. Доносится его уверенный голос:

– Я заглянул, чтобы быстро проверить. Вы шли куда-то? Вот и идите себе дальше, не обращайте внимания!

Мы с Чиюки смотрим на закрытую дверь, надеемся, что вот-вот она откроется и к нам зайдет Марко, даже чуть отшагиваем назад, но он так и не появляется. И вдруг я замечаю, что на двери отражаются тени от воды. Я внимательно вглядываюсь в них, а потом понимаю, что вокруг нас все светится голубым. Я поворачиваюсь в сторону света.

И вижу перед собой сотни людей, спящих в цилиндрических капсулах. Среди них моментально нахожу его.

Ты лежишь в капсуле, будто просто задержал дыхание в бассейне, поэтому все не кажется мне таким уж странным. Иногда ты показывал мастерские навыки, запугивая так людей. Например, когда притворялся мертвым, закрыв глаза и плавая под водой. Даже не выдыхал воздух носом и просто плавал в голубом свете, словно тебя уносило спокойным морским течением. Я всегда старалась не поддаваться на твои розыгрыши, но все равно вытаскивала тебя в страхе, что ты правда не дышишь. А ты лишь улыбался с закрытыми глазами. Отвратительно.

Но теперь мне только и кажется, что твой клон тоже вот-вот усмехнется. Я прижимаюсь лицом к стеклу капсулы, которую можно с легкостью было бы обхватить двумя руками, и смотрю на него. Вижу лицо, в которое часто смотрела. Мне незнакомо его выражение лица после смерти, а то, на которое смотрю сейчас, я отлично знаю. Когда он умер, его лицо не то чтобы стало безэмоциональным, он скорее казался обиженным на что-то, потому что его губы были плотно сжаты. В эту секунду смотрю в точно такое же лицо, какое у него было, когда он спал, лежа на скамейке. Кажется, будто то, что я видела тогда, было подделкой, а это правда ты. Что, если я постучу по стеклу, твои длинные ресницы дрогнут и ты откроешь глаза?

Но Чиюки, словно хочет разбудить меня, а не его, приносит аптечку и практически швыряет рядом. Еще до того, как я успеваю спросить, что это такое, она уже открывает ее и все объясняет. Если вкратце, то ему будет тяжело дышать самостоятельно. При этом, чтобы вытащить его из капсулы, придется убрать дыхательную трубку из носа, но мы не уверены, не задохнется ли он в таком случае. Чиюки говорит быстро и четко, как врач, который принимает экстренного пациента, пока подключает кислородный баллон к портативному респиратору, завершая подготовку к открытию капсулы. Я почти машинально сажусь рядом, будто ее ассистент, и кладу руку на кнопку разблокировки. И внезапно спрашиваю:

– Он откроет глаза сразу же, как только мы вскроем капсулу?

Чиюки прикусывает губу и немного колеблется.

– Не узнаем, пока не попробуем.

Мы вместе отсчитываем «раз, два, три» и поднимаем тяжелую стеклянную крышку. Когда появляется малейшая щель, через нее тут же начинает выплескиваться синяя жидкость, и мы осознаем свою ошибку, но уже поздно пытаться снова все закрыть. Мы изо всех сил отталкиваем стекло толщиной сантиметра три на вид, пока то под собственной тяжестью наконец не откидывается назад. Оно с глухим стуком падает на пол, чудом не разбившись. Чиюки, не имея времени перевести дыхание, сразу же отсоединяет дыхательную трубку и устанавливает респиратор. Мы убеждаемся, что она была права, когда сказала, что клон не сможет самостоятельно дышать хотя бы пару мгновений. Марко ошибся. Это не дышащая оболочка. Это оболочка, которая даже не может дышать.

– Я понесу его.

– Но у тебя же мало сил…

– Нет, понесу.

Я беру его мягкие руки и закидываю себе на плечи. Его кожа такая гладкая, и мне становится страшно, что если сжать слишком сильно, то он просто раскрошится. Чиюки видит, что я не собираюсь отступать, и, вздохнув, помогает мне его поднять.

– Если станет тяжело, сразу передавай мне.

Я соглашаюсь, но знаю, что этого не будет. Его промокшие волосы касаются моего плеча, и моя одежда намокает. Не только на плечах – везде, где он касается, одежда становится мокрой.

Чтобы добраться до хранилища семян, нужно просто выбежать из этой комнаты и без остановки бежать. Чиюки прижимается к двери, прислушиваясь к звукам снаружи. Тишина. Не слышно даже дыхания Марко. Чиюки проверяет время. Снова начинает отсчитывать секунды, в этот раз до назначенного времени встречи с Ыйджу. Мы смотрим друг другу в глаза и киваем. Нажимаем на кнопку открытия двери и, как только она распахивается, принимаемся бежать. Я вижу в коридоре камеры наблюдения, которые двигаются и мигают красным. Понимаю, но все равно продолжаю бежать. Потому что мы договорились сбежать отсюда, и другого выхода все равно нет. От каждого моего движения его рука болтается у меня перед глазами. Он похож на него вплоть до родинок на пальцах.

Юо, если бы я рассказала людям нашу историю, то сейчас они бы больше всего хотели узнать, удалось ли мне выбраться из подземного города, неся тебя на спине. Знаю, что им это было бы интереснее всего. Хотя, возможно, среди них нашлись бы и те, кто сначала спросил бы, что стало с остальными нашими друзьями. Я не подразумеваю, что те, кто не спросил бы об этом, – бессердечные люди. Наоборот, тогда бы подавила желание говорить больше о тебе и поведала бы о том, как мы с Чиюки убегали от сотрудников реабилитационного центра в хранилище семян. Сказала бы, что больше никогда никого не понесу на спине. Особенно в ситуации, где за мной будут гнаться. Больше никогда в жизни не хочу бежать, неся тебя, обмякшего, словно промокший комок ваты, в попытке скрыться от преследования. Пусть каждый раз, когда мы пробегали сквозь ворота, Чиюки опускала аварийные перегородки, это выигрывало нам совсем немного времени и не помогло бы оторваться. До тех пор, пока не вышли за пределы подземного города, мы бы рано или поздно наткнулись на тупик. Преследователи тоже прекрасно понимали это, потому не слишком торопились нас поймать. Это было весьма кстати. Возможно, по этой же причине, даже узнав, что мы похитили клона из лаборатории, за нами так и не отправили полноценную погоню. Наверное, посчитали, что этот клон все равно подлежал утилизации, а мест, куда бы мы могли сбежать, было не так уж много.

Похоже, им казалось, что мы лишь немного насладимся свободой и остановимся. Даже не так – они были уверены в этом. Не знаю, может, они и были правы. Ведь мы ничего не смогли изменить. Но в любом случае мы с Чиюки добрались до хранилища семян, открыли дверь с помощью карты, которую дал нам Толга, и тут же повалились на пол. Ты, то есть тот, кого сделали из тебя, тоже рухнул вперед нас. Я испугалась, что он мог умереть, так что подняла голову, но клон просто лежал на боку и ровно дышал. Я поняла это по тому, как запотевало и вновь становилось прозрачным стекло кислородной маски. При взгляде на это меня посетила беспокойная мысль, ведь от подобного удара ему бы следовало открыть глаза. И в тот же момент включилась аварийная тревога. Красный свет заполнил хранилище, откуда-то раздался звук тяжелого металла. Мы не знали, что таким образом автоматически закрывались сейфы с семенами. Мы обе подумали, что это наши преследователи за дверью готовятся открыть огонь. У меня не хватило сил, чтобы подняться на ноги, поэтому я подползла к тебе и снова закинула на спину. Но стоило попытаться подняться, как снова упала назад. Я повернула голову, чтобы попросить Чиюки помочь и взять меня за руку, но она уже схватилась за дверную ручку и просто смотрела на меня в ответ.

– Дверь не запирается, Сома. Думаю, это из-за сигнализации. Замок перестал работать. Если отпущу ручку, она сразу откроется. Я подержу ее, а ты скорее беги к лифту в купол. Буду крепко удерживать, так что не переживай.

Юо, как ты думаешь, что стало с нашими друзьями? Поймали ли Ыйджу, которая отключала электричество в лаборатории? И даже если Марко, отвлекавшему охрану, удалось сбежать из исследовательского центра, его все равно быстро нашли бы. Взглянув в историю использования аварийных карт-ключей от хранилища, можно было бы понять, что ее нам передал Толга. А Чиюки уже столкнулась лицом к лицу с преследователями в момент, когда прямо перед ними закрылись двери подъемника. Я видела, как лазерные прицелы покрыли ее тело красной сеткой, и тут же двери сомкнулись. Лифт стремительно понес нас вверх, к «Куполу». Был ли такой же лазер направлен и на Ыйджу, и на Марко с Толгой? Расплылся ли он по их телам так же, как те самые звезды, на которые мы смотрели, лежа все вместе? Одна только мысль об этом заставляла меня дрожать – интересно, вздрогнул ли кто-то из них? Но, Юо, я знаю, что с ними ничего не случилось. Их просто немного припугнули и отправили по домам. Должно быть только так и никак иначе. Ведь даже твой менеджер, который знал об опасности, но не отменил приказа работать, был просто отправлен домой. Как в таком случае наши друзья могли бы понести какое-то наказание? Мы ведь никого не убили, никого не ранили. Я подавляла и сдерживала крик, что подступал к горлу, пока ты, точнее тот, кого сделали из тебя, лишь тихо дышал у меня за спиной. Если в тот момент лифт не достиг бы –1-го этажа, возможно, я бы просто сбросила тебя с плеч прямо там и рванула обратно к друзьям.

Но мы прибыли в «Купол», и я не смогла заставить себя даже выйти. Двери подъемника открылись, и, не веря своим глазам, я увидела тот самый лес. Он просто очутился передо мной, хотя по одним лишь слухам казался какой-то небылицей. Только вот все растения в нем уже были мертвы.

И тогда я встретила ее.

Глава подземного города, хозяйка купола. Она пристально посмотрела на меня и спросила, зачем я привела тебя туда. Она все знала и так, но почему-то тем не менее спросила. Если бы ей не было известно, она бы сначала поинтересовалась, кто ты такой. Так что я не ответила ей. Мне не хотелось снова отвечать за свои чувства.

Юо, тоска иногда становится отговоркой. Не забывай об этом.

Она похожа на «мертвое» дерево. Это слово я узнала от него. Оно используется, чтобы описать дерево, которое погибло и высохло. По его словам, дерево должно быть скрученным, похожим на след от карандаша, на который сильно надавили. Если то, что находится за ее спиной, – мертвые деревья, то она точно одна из них. Ее иссохшая кожа, на которой резко выступают кости и вены, напоминает эти сучья, а безжизненные глаза похожи на узлы на древесной коре. На краях рукавов ее белой рубашки были темные пятна. Только тогда я замечаю маленькую лопатку, воткнутую в клумбу, и цветочные горшки с землей. Из почвы пробивается росток. Я не могу представить себе, что этот крошечный росток когда-нибудь вырастет в большое растение с широкими листьями. Кажется лишь, что даже человеческое дыхание может его сломать. Он не выглядит сильным. Скорее, даже более хрупким, чем те искусственные растения, посаженные в подземном городском парке, чего уж говорить о том, чтобы обладать достаточной силой и положить конец целой эпохе Земли. Поняв, куда устремлен мой взгляд, она снова села перед клумбой. Закатала рукава до локтей и крепче завязала наполовину распущенные волосы.

– Я уже много раз сажала, но все они умирают.

Я замечаю горшки, сложенные недалеко от клумбы. Они все пусты. Женщина копала землю лопаткой и спрашивала:

– Знаешь почему?

Я молча качаю головой. Она стоит с опущенной головой и наверняка не видит моих движения, но я все равно делаю это, словно думаю, будто у нее где-то еще есть глаза.

– Здесь нет людей, которые бы знали ответ. И быть не может.

Мои плечи вдруг потяжелели. Стали настолько тяжелыми, что казалось, будто я тоже вот-вот врасту в землю, как один из этих горшков. В куполе не было леса, как в рассказах, и даже имеющийся никак не распускался. Внезапно накатило чувство несправедливости и горечи. Женщина продолжила молча копать и снова заговорила:

– Зря я спросила, зачем ты привела его сюда. Он ведь был твоим другом. Либо ты его любила. Вот почему ты стала такой безрассудной.

Выкопав ямку, в которую легко могла бы поместиться кисть руки, она отложила лопату, взяла в руки горшок и аккуратно достала оттуда землю, принявшую его форму. Затем осторожно посадила росток в почву и засыпала. На этот раз она утрамбовывала землю руками – не слишком сильно, не слишком быстро, не слишком грубо. Этот жест напомнил мне Чиюки. И Киммерер. И Ыйджу, Толгу, а также Марко. Как те руки, что обнимали меня, похлопывали по спине, стараясь не вкладывать в действие слишком много сил, чтобы мне не стало больно.

Капля пота стекает с моего лба по щеке и падает с подбородка. Здесь жарко и влажно. Он говорил, что купол был настроен на субтропический климат, и мне показалось, будто жить в таких условиях будет невозможно. Каждый раз, когда я вдыхала, возникало ощущение, что слизистая носа наполняется влагой, и это было крайне неприятно. Женщина заканчивает пересаживать все ростки и поднимается с земли. Среди черных, мертвых растений этот крошечный росток выглядит совсем слабым и в то же время самым красочным.

– Кажется, ты плачешь, потому что разочарована тем, что здесь все отличается от твоих фантазий.

Я плачу? Но это же лишь пот, а не слезы.

– Любой, увидев это, повел бы себя так же. Разочаровался бы, отчаялся, разгневался, а затем остался опустошенным. Именно поэтому я никому и не показываю теплицу. Пусть лучше в головах людей останется пышный лес. Тебе так не кажется?

Я никогда не жила в окружении густого леса, так что не знаю. Разочарование и отчаяние вполне соответствуют моим ожиданиям, так что такие вопросы нужно задавать ему. Мне одновременно хочется разбудить то, что я несу на спине, задать этот вопрос и, наоборот, не показывать ему серый купол. Возможно, это и к лучшему, что он умер во сне.

– Я пытаюсь спасти их, но не получается. Уже давно стало слишком поздно.

От неожиданного звука открывающихся дверей подъемника я вздрагиваю и оборачиваюсь. Внутри никого нет, двери просто открываются, а затем снова закрываются.

– Не беспокойся. Никто не идет сюда. Я сказала не приходить.

Женщина направляется к круглому деревянному столу, что стоит между клумбами. Перед ним расположены два стула. Большой навес защищает его от искусственного солнечного света. Она садится на один из стульев и указывает пальцем на второй.

– Садись сама или уложи того, кого держишь на плечах. Ты ведь все равно долго не выдержишь и уронишь.

Вместо ответа я поправляю его на своей спине. Ее слова о том, что погоня не поднимется сюда, вовсе не радуют меня. Я и сама прекрасно понимаю, что у них просто-напросто нет причин спешить.

– Прийти в купол – это была его мечта, верно? А почему умер его человеческий оригинал?

Я говорю, что он погиб, будучи заваленным землей. Нет более точных слов, чтобы описать его смерть. В конечном итоге о ней все равно будет написана ровно одна фраза. Семнадцатого августа, в 13:11:23, в секторе T7-033 в результате обрушения грунта погиб один рабочий. Не будет упомянуто ни его имени, ни знаний о растениях, ни планов на вечер того дня. Все это составляло его жизнь, однако смерть всегда проста и лаконична. Если смотреть издалека, эти слова не покажутся какими-то особенными. Только тот, кто любил его, будет жить, цепляясь за них. Будет тосковать по той жизни, что так и останется закопанной глубоко между строк.

Женщина задает мне вопрос, но, не дожидаясь ответа, сразу же проверяет документ. Пробегает глазами по этой одной строчке и кивает, будто все поняла.

– Это несправедливо, и тебе должно быть грустно. Жалко его, так не пойдет. И поэтому ты плачешь. – Она принимает мой пот за слезы. – Но разве бывают смерти, от которых никто не чувствует досаду? Особенно здесь. Ради существования города все тратят половину времени на работу. Выбрасывают свою жизнь за чужую. Постоянно бегают, словно белки в колесе. И единственный способ остановить это колесо – смерть. Получается, то, что раньше делали живые организмы на Земле, теперь делают люди. Нам просто необходимо постоянно подкидывать дрова в огонь, чтобы он не погас. Тогда можно ли думать о смерти как о способе выбраться из колеса на свободу? Что скажешь? Не стало ли тебе завидно?

Я совершенно не понимаю, что она имеет в виду. Женщина говорит это, глядя в пустоту, внезапно коротко смеется, а в конце широко улыбается и снова спрашивает. По ее выражению лица заметно, что она искренне ждет от меня ответа, но я так и не открываю рта. И тогда ее лицо за секунду темнеет.

– Не люблю тех, кто хочет быть особенным. – Женщина резко встает со стула. Тот с грохотом падает, но ее это не заботит. Внезапно ее голос становится громче: – Если каждый будет хотеть выделиться своей обидой и печалью, то кто тогда будет работать? Где находить на это время?!

Его рука соскальзывает с моего плеча. Я пытаюсь снова устроить клона поудобнее, но в тот момент, когда сгибаю колени, мои ноги подкашиваются. Я падаю вместе с ним, но она даже не смотрит в нашу сторону, полностью погруженная в свой гнев. Я не придаю этому особого значения и просто стараюсь снова поднять его, но вдруг вижу, что его переносица чуть сморщилась. Или он хмурился с самого начала?

– Здесь все равны. Все рождаются в одинаковых условиях. Нет тех, кто более несчастен или беден, все живут в равенстве. Как можно считать что-то несправедливым? Терпеть не могу такие жалобы. Использовать печаль как отговорку и причинять неудобства другим просто отвратительно. Таким людям прежде всего нужна психологическая реабилитация. Их надо обучить, как избавиться от жалости к себе.

Я замечаю, как его брови хмурятся, и понимаю, что он не хочет ничего из этого слышать. Выглядит точно так же, как и его реакция на неприятные слова, от которых он не мог сдерживаться. Или лучше будет сказать, что они просто похожи? Или, раз невозможно различить, все же одинаковые? Размышляя об этом, я вновь перехватываю его на спине. Ноги дрожат, тело качается, зрение на мгновение мутнеет, но вскоре проясняется. Я хочу помыться под теплой водой, закрутить полотенце вокруг мокрых волос, а потом достать из холодильника все, что попадется, и съесть. Когда мой живот уже будет настолько полный, что даже дышать станет трудно, я хочу лечь на кровать, укутаться в одеяло, обхватив его ногами, и уснуть. Спать так долго, чтобы не было необходимости различать день и ночь. Но эти слова не означают, что я хочу вернуться. Я сказала все искренне, однако не хочу идти обратно в свою комнату. Это место не для меня. Я все еще слишком выделяюсь тем, что переживаю его потерю. Мне до сих пор обидно и досадно.

Хочу уйти туда, где можно печалиться столько, сколько влезет.

Я подхожу к женщине, все еще держа его на себе. Она наконец-то отрывается от своей злости и поворачивается ко мне.

– О, ты уходишь?

Я киваю.

– Мне нужен лес.

Мы с друзьями ведь дали друг другу обещание. Я должна показать ему, лежащему сейчас у меня на спине, растения. Женщина с интересом оглядывает меня с ног до головы. Внезапно ее выражение лица становится спокойным, как в первые секунды нашей встречи.

– Лестница на поверхность там. – Она указывает пальцем на другой конец теплицы, где висит табличка с надписью «Выход», за которой виднеется темный лестничный пролет. – Поднимешься по ней, и в конце будет дверь. Она откроется, если повернуть замок и толкнуть.

– Как-то слишком просто.

– Конечно. Просто. Потому что нет смысла усложнять. Потому что открыть эту дверь и выйти наружу равносильно проходу во врата загробного мира. Как тебя зовут?

– Сома. – Я отвечаю без колебаний. – А его Юо.

Ее взгляд ложится на его лицо, покоящееся у меня на плече.

– Он работал в строительной компании. Выбрал эту профессию, потому что говорили, что, когда роешь землю, иногда можно наткнуться на корни деревьев. Он не особо любил спорт, но у него была хорошая физическая подготовка. В свой выходной он всегда бегал утром, а после этого читал книги, полные информации о растениях. Он их любил, даже очень.

– Наверное, ему было интересно посмотреть на «Купол». Разочаровался бы он, увидев лично?

– Скорее пытался бы понять, почему все стало таким. Не более.

Он бы точно не оказался разочарован. В этом я могу быть уверена. Если бы он увидел этот потускневший купол, то изучил бы, какие факторы повлияли на рост растений, а затем изменил бы условия, чтобы новые саженцы могли расти дольше.

Я спрашиваю ее:

– Если выйду наружу, меня поймают?

– Нет. А вот если не выйдешь, то да. У нас нет причин преследовать вас, если вы решили выйти наружу.

Ее слова означают, что там меня точно ждет смерть. Что там пока нет места для людей.

– Но я на твоем месте бы не выходила. Здесь максимальное наказание, которое тебе грозит, – психологическая реабилитация. Она и правда очень эффективна. Из тебя сделают нового человека. Разве не хочешь вернуться к обычной жизни? Там же все твои друзья. Хотя, конечно, им реабилитация не понадобится. Если отправить сразу группу людей на лечение, в обществе могут расползтись разные слухи. А для поддержания массового спокойствия важно соблюдать баланс. Тебе нужно лишь сделать вид, будто ничего этого не происходило, и пообещать, что станешь жить как прежде, и тогда все закончится. Как тебе, достаточно великодушно? – Она делает паузу, но вскоре продолжает: – Однако от этого придется избавиться. – Она указывает на него подбородком. – Оно изначально должно было быть утилизировано.

– В таком случае я и правда, пожалуй, выйду.

Чем больше слушаю ее, тем сильнее убеждаюсь, что должна показать ему лес. Лицо женщины искажается. Мой выбор не устраивает ее. Но лишь на мгновение. Она тут же расслабляется и отходит в сторону, освобождая проход. Даже глядя на один лишь жест, которым она поправляет свои волосы, можно понять, что сейчас она чувствует лишь раздражение.

– Но запомни кое-что. Когда выйдешь отсюда, твое имя окажется стерто. И не только оно, также любые доказательства твоего существования будут уничтожены. Я не могу допустить, чтобы слухи о твоем выходе наружу взволновали людей. Поэтому мы сделаем так, словно тебя изначально не было, хорошо? По твоему лицу вижу, что ты мне не веришь. Хочешь спросить, действительно ли человек может исчезнуть, если просто стереть все упоминания о нем? Конечно может. Люди всегда забываются именно так.

Меня не страшит мысль о том, что я стану той, кого не существовало, но вот то, что даже друзья меня забудут, немного пугает. Хотя сколько бы я ни думала об этом, мне кажется, они не смогут забыть. А даже если вдруг забудут, разве мне будет до этого дело? Достаточно и того, что их помню я.

– Мне без разницы. Я выйду.

– Говоришь, что ищешь лес?

Я киваю.

– Когда выйдешь наружу, вдалеке будет виднеться огромная стена. Иди к ней. Если сумеешь дойти и остаться в живых, то сможешь его увидеть.

Я прохожу мимо нее и направляюсь к выходу. Боюсь, что она вдруг передумает и схватит меня, но до момента, как я наступила на темную лестницу, ничего не произошло. Я поднимаю голову, пытаясь увидеть, где конец ступенек, но ничего не могу разглядеть. Кругом лишь кромешная темнота. Я глубоко выдыхаю и начинаю подниматься. Пустота словно цепляет меня за лодыжки, заставляя замедляться, но я продолжаю нарочно наступать все сильнее, чтобы отбросить это ощущение. В темноте эхом разносится только звук моих шагов.

Я останавливаюсь в попытке отдышаться. Голова кружится, и чем медленнее выдыхаю, тем сильнее становится это чувство. Кажется, я вот-вот упаду.

«Такими темпами ты упадешь».

Рядом стоит он и смотрит на меня с тревогой.

«Если упадешь здесь, то умрешь, так что осторожнее».

Я невольно усмехаюсь. Обычно так говорила ему я. И пусть со мной говорит ненастоящий он, однако, услышав это его голосом, я вдруг понимаю, насколько нелепо звучала моя просьба быть осторожнее. Я начинаю переживать, не чувствовал ли он вину за то, что не смог ее выполнить, когда земля уходила у него из-под ног.

«Ты правда думаешь, что это я?»

Но и ты ведь ненастоящий. Если уж на то пошло, разве это создание, которое создал кто-то другой, не больше похоже на тебя, чем твой мираж в моей голове?

«Думаю, лучше будет вернуться, чем пытаться показать ему лес. Председатель же сказала, что ты сможешь без проблем пойти домой, так что разворачивайся».

Я игнорирую его и продолжаю идти.

«Это же все равно не я. Какой смысл показывать лес? Я ведь уже мертв. Так что просто вернись».

Я кричу, чтобы он исчез. Почему он не появился раньше, когда я думала только о том, как сильно скучаю? Почему только сейчас он говорит подобные вещи? Его слова звучат так, будто я слышу собственное подсознание, и от этого становится жутко. Мой голос, который разнесся по лестнице эхом, вскоре затихает, и я продолжаю молча подниматься.

«Я хочу, чтобы ты осталась жива».

Вдалеке слышен шум ветра.

«Хочу, чтобы ты забыла меня и жила как ни в чем не бывало».

Он говорит то, о чем я никогда бы не смогла даже подумать.

«Ты можешь просто забыть меня и быть счастливой?»

Это невозможно. Да, может, я смогу иногда чувствовать счастье, но забыть его – нет. А если не выйдет забыть, то и счастливой тоже быть не получится. Есть только один способ испытывать счастье. Если бы он изначально не умер.

Шум ветра становится громче, а впереди появляется слабый свет. Я вижу, как он просачивается по краям прямоугольной двери. Я удивляюсь тому факту, что у меня еще остались силы, и поднимаюсь по последним ступеням лестницы. И оказываюсь перед дверью. Как та женщина и говорила, здесь всего лишь простая защелка, которую нужно повернуть. Я поворачиваю.

«Растения не умирают, Сома».

Я снова чувствую себя как-то странно от его слов. Он никогда не говорил мне этого раньше.

«Они бесконечно перерождаются, меняя свою форму. Но это не касается одних лишь растений – такова система всей нашей планеты. Любой организм рождается и умирает, снова и снова, рассыпая свою жизнь, словно семена. Не забывай о том, что, даже если меня больше нет, моя жизнь разносится по этой планете, чтобы дать росток новой. Прости меня. Это единственные слова, которые я могу сказать тебе. И все же, пожалуйста, запомни их. В тот самый момент, когда земля рушилась под моими ногами, я хотел сказать тебе это».

Я резко поворачиваю голову. Там, где еще до недавнего момента стоял он, никого больше нет. Я оглядываюсь по сторонам, но вижу лишь густую тьму вокруг себя. Зову его, однако вместо ответа слышу лишь дыхание. Слабый, мутный выдох, исходящий из кислородной маски. Сквозь щель в двери вместе со светом проникает ветер, слегка колебля прядь его аккуратно уложенных волос. На свету его лоб блестит, словно белый песок. Он хмурит брови. Кажется, будто свет и ветерок щекочут его.

Я до сих пор не понимаю систему этой планеты. Мне тяжело жить и думать о тебе, кого разбросало по местам, где меня нет. Считала, что, если покажу тебе лес, мне станет немного легче. И если то, что недавно говорило со мной, – один из бесчисленных осколков тебя, рассеянных по миру, тогда тот, кого я сейчас несу на спине, начинает еще сильнее ощущаться тобой. Я толкаю тяжелую ржавую дверь. Она с трудом отворяется и, громко лязгнув, останавливается, и перед нами открывается вид на огромную стену и ровную землю, сплошь покрытую мхом. Из-под земли клубами поднимается то ли пар, то ли туман, не прекращая. В этот момент его пальцы, свисающие у меня с плеча, чуть шевелятся. Словно он говорит мне идти.

Туда.

Туман густым слоем застилает все вокруг. Из подземного города сквозь землю непрерывно поднимается пар. Я делаю шаг, затем еще один, внимательно смотрю на мох, который оказался под моей ногой. Он приминается под весом, словно губка, а затем снова принимает первоначальную форму. Сперва я убеждаюсь, что от моих шагов он не погибает, а потом начинаю идти чуть увереннее. Вся земля, вплоть до края горизонта, покрыта этим мхом, за исключением далекой, огромной стены. Я хотела бы пойти босиком, но он предупреждал, что дикие растения могут быть ядовиты, поэтому сдерживаюсь. Настоящее небо кажется более ярким и живым, чем с экранов мониторов. Я могу дышать здесь, но с недавнего времени моя голова кружится. Иногда кашляю. Кроме этого, я больше ничего не испытываю. Нигде нет ни зверей, поджидающих меня в засаде, ни ядовитого газа, который убивает мгновенно, ни разрушительного урагана. Все спокойно и тихо. Он, кого я несу на спине, по-прежнему молчит и лишь дышит. И мне этого достаточно. Пока он дышит, пока он просто жив…

Пройдя приличное расстояние, я оглядываюсь назад. Выход из подземного города уже не виден. Я смотрю вниз. Не верится, что у меня под ногами находится огромный город. В этот момент я замечаю жучка, ползущего по моей стопе. Мне хочется потрогать его, но из-за того, что на спине кто-то есть, я не могу ни протянуть руку, ни согнуть колени. Так что просто смотрю на то, как жучок ползет дальше. В отличие от белого паука, которого я видела у себя в комнате, у этого насекомого твердый черный панцирь, блестящий на солнце. Так красиво и загадочно, что такие сверкающие существа и правда есть. Оно на мгновение замирает у меня на ступне. Известно ли ему о подземном городе под нами? Может быть, через тысячи лет, когда на Земле появится новый разумный вид жизни, они его найдут, но я не знаю, продержится ли сам город до того времени. Пока я думаю о глупостях, насекомое падает с моей ноги, и я снова медленно направляюсь вперед, к стене. Она настолько высока, что, кажется, упирается в небо. Ее вершины не видно. Не знаю, возможно, это и есть край света?

Странно, но мне больше не тяжело. Я не чувствую голода, не задыхаюсь. Кашель и головокружение не проходят, однако тело становится легким. Если продолжать идти, кажется, будто я в какой-то момент просто взлечу в небо. Мне так комфортно, что клонит в сон. Я напрягаю веки, силой стараясь не закрывать глаза. Я плохо ела, но спала-то точно достаточно, так что это странно. Только и делала, что спала до упора, пока не надоест. Чтобы отогнать сон, я пытаюсь представить чье-то лицо, но в голове всплывают только друзья и он. Я тут же останавливаю мысли. И больше ни о чем не думаю. Просто смотрю вперед и иду.

По удлинившейся тени я понимаю, что солнце садится. Моя тень, раньше лежавшая у ног, теперь растянулась, став длиннее меня самой. Я оборачиваюсь и вижу, как солнце зависло над горизонтом, напоминая перевернутую тарелку для риса. На смену поднимается луна. Круглая луна. Как же она называется? Название зависело от формы, но не могу вспомнить. Впрочем, откуда мне знать? Я ведь никогда не жила под луной.

Мох светится.

Вокруг стало темно, и мох засветился голубоватым светом, словно кто-то разбросал по земле люминесцентный порошок. Красиво. Мне хочется, чтобы он тоже увидел это, но он все еще лежит с закрытыми глазами. Лишь дышит, полагаясь на кислородный аппарат. Я опускаю взгляд на светящийся у моих ног мох, а затем поднимаю голову. Надо мной раскинулась звездная россыпь. Намного ярче и великолепнее, чем ночное небо, на которое мы когда-то смотрели вместе с друзьями на экране. Если небо – это потолок, то мне кажется, что оно вот-вот разорвется под тяжестью всех звезд.

– Посмотри. – Я сама не замечаю, как произношу это вслух. – Открой глаза и взгляни, прошу.

Хочется позлиться на него. Ведь как можно спать, когда вокруг открывается такое зрелище? Пусть тогда хотя бы его образ снова придет ко мне, если этот так и не откроет глаз. Вот бы он снова появился. Только ни одно из желаний не сбывается. Ни я не могу позлиться, ни он с момента моего выхода из подземного города больше не появляется.

Хочу рассказать Толге. Звезды правда существуют. Люди жили под звездами. Когда солнце заходит, а луна поднимается, звезды загораются во всей своей красе. Это и правда странно, что люди могли устраивать войны, когда прямо над их головами были настолько прекрасно сверкающие звезды.

Я больше не могу идти и просто опускаюсь на землю. Осторожно укладываю его рядом и обхватываю руками свои ноги. Не знаю, какая опасность может нас поджидать, поэтому решаю сдерживать сон. Я не сплю и смотрю в ночное небо. Неосознанно представляю, как мы лежим рядом, уткнувшись головами в светящийся мох, и вместе наблюдаем за звездами. Земля светится, небо светится. Весь мир – сплошной свет.

Под утро звезды одна за другой исчезают, и я продолжаю идти к стене. Пройдя еще полдня, я наконец стою перед ней. И понимаю, что стена – это очень высокие деревья.

Не стена, а огромные деревья. А это место – начало леса. Сквозь кроны в лес пробиваются лучи света. На них растут листья больше моего тела, а их корни длиннее всего моего роста. А на деревьях растет мох. Я смотрю на лес, не зная, что может быть внутри. Есть ли там животные? Медведи или тигры, гиены или слоны. Есть ли в генах этих животных страх перед человеком? Или, наоборот, заложен инстинкт сразу же убивать людей при встрече? Тогда у меня будут проблемы.

– …Могу ли я войти туда? – спрашиваю я, но не жду никакого ответа. Глубоко вдыхаю и ставлю ногу на один из корней.

Я думаю о том, что мне сказала та женщина. Я дошла до леса и осталась жива. Не встретила на пути никого, кроме того маленького жучка. Никакой тайфун не бушевал, грозы не было, песчаная буря тоже не поднималась. Она ведь знала, что происходит на поверхности, тогда почему сказала такое? Не понимаю, ступала ли она сама когда-нибудь на мох. В курсе ли, что стена – это деревья. Она наверняка должна была слышать звук шелеста этих огромных листьев, когда дул ветер. Может, по ночам женщина тоже видела светящийся мох и звездное небо. Просто никому об этом не рассказывала, чтобы это не разрушили. Она наверняка осознавала, что существуют люди, которые окажутся неспособны любить ночное небо и лес, и что они могут снова собраться вместе и натворить ужасных дел. Тогда, возможно, она была стражем, охраняющим выход из подземного города, чтобы никто не выбрался на поверхность?

Я смотрю на огромный цветок с узором из белых полумесяцев. У него не видно ни стебля, ни листьев, он прижат к земле. Посреди пяти огромных лепестков есть круглый провал, откуда исходит зловонный запах. Я морщу нос. Но он же говорил, что цветы источают приятный аромат? Может, для людей, живших на поверхности, этот запах действительно был приятным? Я задерживаю дыхание и делаю еще один шаг, но вскоре вижу, что таких цветов здесь бесчисленное множество. Они тянутся вдаль, до самого горизонта. Видимо, от их запаха мой кашель усиливается. Как только чувствую усталость, силы окончательно покидают меня, и я падаю. К счастью, тот, кто был у меня на спине, падает не на землю, а на мягкие лепестки. Я решаю, что нужно отдохнуть, прежде чем идти дальше. У меня просто нет выбора, ведь сил не осталось. Я смотрю на его кислородную маску, на то, как она покрывается мутным налетом, и замечаю, что и мое собственное зрение становится все расплывчатее. Поднимаю голову, чтобы взглянуть на небо, но не вижу верхушек деревьев. Только куски небосвода, поделенные ветвями. Это похоже на решетчатый небесный узор, который я видела, лежа на спине перед экраном. Дышать становится трудно. Кажется, я слишком долго была в измотанном состоянии. Я закрываю глаза. Тыльную сторону моей руки что-то щекочет. Наверное, опять ползет насекомое. Хочется дотронуться до него, но у меня нет сил даже пошевелить пальцем.

Как только я засыпаю, мне снится тот же самый сон. Он повторяется снова и снова. День, когда мы договорились прогуляться. Я просыпаюсь рано утром и бегу к тебе. Бегу изо всех сил, ощущая, как легкие наполняются жгучим воздухом. Звук текущего ручья, щебет стрижа, доносящиеся из динамиков, а еще твои ноги, бьющие землю. Я наблюдаю за тобой, а затем подхожу ближе. Ты указываешь мне на растение. Теперь это не дикие цветы, названия которых я не знаю, а мох. Мягкий, пушистый, собравшийся в небольшую кучку. Ты улыбаешься и говоришь:

– Сома, мне бы хотелось, чтобы мы были как мох.

Я спрашиваю, что ты имеешь в виду.

– Было бы ведь здорово жить в расщелинах скал, между тротуарных плит, даже в разрушенных городах. Без нужды быть благородными, особенными или изящными. Чтобы было достаточно занимать небольшое пространство и просто существовать, куда бы нас ни занесло. Жить, глядя в небо. Это будет немного скучно, но какая разница?

Однако я отвечаю, что если уж мне быть растением, то я бы хотела иметь яркие, пышные листья. Что желаю расцветать во всей красе и существовать только в моменты самого слепящего солнца. Ты лишь пожимаешь плечами: «Вот как?» А затем крепко обнимаешь меня. Мы никогда до этого так не обнимались, потому я вновь понимаю, что это сон. И чувствую холод от твоего тела. Ты зовешь меня по имени. Я спрашиваю зачем, но ты не отвечаешь и просто продолжаешь повторять мое имя. Звук превращается в вибрацию, проходящую сквозь мою грудь и тело, заставляя их дрожать.

– !..

Этот звук – не из сна.

– Сома!

Я резко открываю глаза. Прямо передо мной лежит кислородная маска. Осознавая, что его нет рядом, я вскакиваю с места.

– Скорее вставай, посмотри на это!

Он сидит на корнях дерева и показывает на наросты на коре. Они похожи на глаза. На стволе дерева изображены человеческие глаза. И не на одном, а на всех, что растут вокруг. Он босыми ногами ступает на корни и ходит кругами, задаваясь вопросом, как эти глаза здесь появились. После долгих рассуждений наедине с собой он спрыгивает с корней и подходит ко мне. К его телу прилип зеленый мох. Он садится рядом со мной.

– Как спалось? – спрашивает он. – Тебе же было тяжело, да? Извини. Мне стоило проснуться раньше.

Я просто молча смотрю на него.

– Пока ты спала, я немного осмотрелся вокруг. И нашел вот это. – Он протягивает кулак. Внутри лежит круглый коричневый плод. – Это миндаль.

– …

– Попробую первым и расскажу тебе, какой он на вкус.

Я прикасаюсь к земле, чтобы почувствовать ее текстуру. Мох мягкий и пушистый, словно теплое одеяло. Когда он, совершенно без страха, собирается положить миндаль себе в рот, я резко хватаю его за руку.

– Юо!

Имя срывается с моих губ прежде, чем я успеваю осознать. Услышав его, он ярко улыбается. Дует ветер, и со всех сторон доносится шелест листьев, а я смотрю на свою руку и замечаю на ней мох. Не знаю, стоит ли его назвать прилипшим или проросшим? Но это неважно. Я притягиваю Юо к себе и обнимаю.

Только теперь понимаю. Юо – теплый. Мягкий и теплый. Я прячусь в его объятьях, почувствовав прохладу. Моя голова кружится, дыхание спирает. Я не могу как следует дышать, но медленно, очень медленно выдыхаю ему в грудь.

Вокруг зловонно пахнет, мое тело покрыто мхом, но я не отпущу его.

Ни за что.

Я не отпущу его.

Ни за что.

«Мы ведь еще сможем вместе посмотреть на звезды?»