Ыйджу, ты знала?

Что на самом деле мама хотела спасти меня. Но ты, со своими широко раскрытыми блестящими глазами, слишком врезалась папе в память. Он сказал, тебе нужно дать шанс. Они оба долго думали, потому что должны были убить кого-то одного. Но они ведь были очень добрыми людьми. Хотя, мне кажется, они были глупы и безответственны. Тогда, в конце своих раздумий, они нашли способ принять решение. Сыграть в камень-ножницы-бумага. Победа мамы – моя жизнь, победа папы – твоя.

Ты и сама прекрасно знаешь, что мама очень плоха в этой игре. Она всегда первыми разыгрывает ножницы. Папа тоже знал об этом, потому правильнее будет сказать, что наша судьба целиком находилась в его руках. Если он покажет бумагу – выживу я, а если ножницы – ты. Папа выставил кулак. Это конец. Жить останешься ты, а я умру. Вот и вся наша с тобой разница. Просто говорю тебе на случай, если ты вдруг забыла.

Я часто думаю о том моменте. Конечно, сама его не помню, мы с тобой тогда были грудными детьми, могли только сосать палец, плакать и есть. Так что просто воображаю себе, как двое взрослых гадают, кого из двух детей им убить, и решают сделать выбор игрой в камень-ножницы-бумага. Могу час смеяться и хвататься за живот, даже просто представляя это. Насколько у детей крепкая шея? Можно просто нажать на нее большим пальцем и подержать так пару минут, и ребенок умрет без какого-либо сопротивления, чего вообще выбирать. Просто возьмите любого. Но родители, конечно, были не такими, поэтому долго тянули, выбирали, и в конце концов к ним в голову пришла только мысль об игре в злосчастные камень-ножницы-бумагу. Эти люди даже шею удавить разок не смогли.

Ты хоть раз думала об этом? Что происходит в голове у матери, которая поит грудью и кормит с ложечки своего ребенка, пока размышляет, убить ли его сегодня или завтра? Не думала ведь. Тебе и незачем. И я понимаю. Если б я была тобой, тоже старалась бы не думать о таком. Так что и ты должна меня понять. Мне ничего не остается, кроме как вспоминать о том периоде. Времени прошло еще не так много. К тому же, если не делать из этого комичную ситуацию, становится сложнее сдерживать свой гнев.

В ненависти нужен смех. Нет ничего лучше, чем превратить ненавистное во что-то смешное. Только эффект от этого недолгий. После смеха тут же приходит еще более сильная ненависть. Когда понимаешь, что нечто настолько простое сделало с тобой это, все эмоции начинают хаотично переполнять тебя. Это невозможно контролировать. Так что я редко прибегаю к такому способу. Говорю о нем только тебе. Хотя, может, тебе и неизвестно, что такое гнев. Это не сарказм. Ты ведь изначально была не такой уж и эмоциональной.

Ты плоха в отношениях с людьми. Не знаю, с рождения ли была немногословной и равнодушной или стала такой, пока росла, глядя на меня? Если первое – я тебе завидую. Если второе – мне жаль. Но в то же время в первом случае буду злиться, а во втором – даже немного обрадуюсь. Ведь не всему же доставаться одной тебе. Если честно, пусть мы и притворяемся, что мы одно и то же, на самом деле это не так. У нас две головы, четыре руки, два сердца, четыре ноги, как мы можем быть одним? Если прислонимся спинами, то будем видеть совершенно разные вещи, не сможем узнать мысли друг друга, если не произнесем вслух, каждый из нас волен целовать разных людей. Существует столько всего, чем мы не можем делиться друг с другом.

Как и сегодня, когда ты молчишь и ничего не рассказываешь, я не могу знать о том, что ты делала. След от соуса у тебя на рукаве, смутный запах твоих волос, грязь на ботинках… Могу лишь строить догадки. Вчера твои ботинки пахли солью. На пляж ведь ходила? Всегда валишься с ног, когда возвращаешься после похода на берег с друзьями. Друзьями, которые могли быть моими.

Ты сама как-то сказала, что мы не равноценны, что, если вычеркнуть тебя, я на твое место не встану и чтобы я на это не обижалась. Ты, должно быть, думала, что твои слова утешат, но знаешь, как они звучали для меня? «Не завидуй, Ыйджо. Не клади свои руки на мое» – вот что ты сказала мне тогда. Ты этого не осознаешь, но я услышала именно так. То, что даже ты сама не осознала о себе. Может, всю жизнь об этом знать не будешь.

Но, Ыйджу, мы все-таки равноценны. Не забывай об этом. Между тобой и мной нет особой разницы. Тебе просто повезло быть случайно выбранной парочкой женатых дураков. Все, что у тебя есть, досталось тебе не потому, что ты лучше, не потому, что особенная, а просто из-за того, что ты выжила. Только и всего. Все, чего достигла ты, могла бы достичь и я. Твои слова были смехотворны, и я даже не смогла позлиться. Ты бы ушла из дома, если бы я так сделала. Сказала бы, что скоро вернешься, но в итоге не появлялась бы несколько дней. А потом для тебя бы все закончилось. Пусть ты и знаешь прекрасно, что один твой час – это мой целый день, а один твой день – это мой месяц. Все потому, что с возрастом ты стала наглее. Потому что ты выросла головой. Но и я такая же. Тоже становлюсь более наглой, решительной, сильной, коварной. Какой угодно, только давай не будем становиться глупее.

Наверное, ты сильно удивишься, когда будешь читать это письмо. Ты ведь даже не знаешь, что я научилась писать. Я тоже много училась. Изначально этого не планировала, но одна фраза меня изменила. О ней расскажу тебе позже. Мне много чего хочется сказать, однако сложно решить, в каком порядке все это говорить. Я как-то даже взволнована. Сама того не зная, в какие-то моменты, пока пишу, я задерживаю дыхание, и время от времени мне приходится тяжело вздыхать. Неужели мои мысли превращаются в текст? Это что-то невероятное. Будто переношу все в другой мир. Так что каждое предложение записываю с мыслью о том, что я его архитектор. Пусть об архитектуре я ничего не знаю, разве это не похоже на наш подземный город? Я пишу все так, чтобы ничего не развалилось, не спуталось и не сломалось.

Ты, конечно, не в курсе, но я тоже сильно выросла, Ыйджу. Мои пальцы стали длиннее, руки – больше, и рост – выше. Думаю, стой я рядом с тобой, наши глаза были бы наравне. И твоя одежда мне бы подошла. Так что можешь себе представить, насколько тесно и узко у нас дома? Я здесь не одна, а с мамой и папой. Всю мою свободу можно пройти за три шага. Хотя более подходящим словом, наоборот, будет «притеснение», для меня это именно «свобода». Иногда мне хочется порвать это слово в клочья. Я бы хотела, чтобы для остальных людей «свобода» имела такой же смысл, как и для меня. Удобства, где один выдох уже достает до стены, тщетное желание иметь какие-то возможности, бесконечные фантазии, о которых никто больше не узнает. Будь свобода каждого похожа на мою, никто бы не стал жаловаться на духоту подземного города.

Мою свободу никто не гарантировал. Ты наверняка воспринимаешь свою как что-то должное, только это не так. Просто некто или же здешний контроль и политика стали гарантами твоей свободы.

Хочешь, расскажу, как можно из этого места сделать наземный мир? Нужно ощутить чужой ту улицу, по которой ты шла сегодня утром как ни в чем не бывало, затем дверь, через которую прошла без задней мысли, а потом и скамейку, на которой сидела без особых чувств. Свобода становится слаще, когда ты ее жаждешь.

Свобода, которую ты вкушаешь, и та, которую ощущаю я, отличаются своей плотностью. Как и формой, и весом, и размером. Твоя свобода похожа на воздушный шар или облако, а моя – на пулю. Опасная и холодная. Знаешь, куда я ей выстрелила? В вентиляционное отверстие у себя в комнате. В расширение моих легких, в мои дыхательные пути, в неизвестное пространство, в космическую топь.

Помнишь ту песню? Колыбельную, которую мама пела, трогая пол.

Каждый раз, когда песня заканчивалась, мама тут же пыталась нас схватить, а мы должны были от нее убегать. Тогда единственным правилом было делать все ползком. Ни за что нельзя было бежать на двух ногах. Нужно было стать крокодилами, хоть мы и не знали, кто это такие. Мы не останавливаясь ползали на руках и ногах по нашему узкому дому. Еще одним правилом было то, что если двое заберутся на расстеленное одеяло, то мама уже не сможет нас поймать. Мы залезали на него, чтобы отдышаться, а мама ждала, когда же мы снова выйдем за пределы одеяла. Оно было болотом, на которое она не могла зайти. Пусть мы его и не видели. Ты знала об этом? Что в игре крокодилом была не мама, а мы? Именно мы прятались в болоте, чтобы убежать от нее, когда понимали, что устали ползать. А кем тогда была мама? Хищником, охотящимся на крокодилов? Кем бы она ни была тогда, это было нечто, что хотело нас убить.

Помнишь, ты тогда мне сказала, что в последний раз играла в нашу игру в семь лет? А я вот нет. Я потом еще долго-долго пела с мамой эту песню. Человек, который меня ловил, постоянно менялся. Такая была игра. Мама всякий раз подходила и шептала мне, чтобы я медленно ползла, как крокодил. Чтобы скорее искала одеяло, под которым тот человек меня не найдет.

Чтобы пройти через водопроводную трубу, нужно ползти. Внутри нельзя ни согнуть спину, ни присесть. Нельзя издавать ни звука, и дыхание тоже нужно задерживать. Если не справлюсь, то звук моего дыхания можно будет услышать через трубу и далеко за ней. К рукам и коленям пристает грязь. Пока ползешь по этой трубе, пот начинает течь с лица, как у шахтера, уже спустя десять минут, потому что внутри очень душно.

Это мое болото, Ыйджу.

Мама больше не поет «Стаю крокодилов». Потому что я пригрозила ей, что если еще хоть раз услышу эту песню, то зашью ей рот. У нас дома даже нет иголок, но с того дня мама больше не делала этого. На самом деле я немного смягчила свои слова. Я всегда довольно остра на язык. Говорю резко, колко. Чтобы любой укололся или поцарапался моими словами. Иначе люди просто забывают о моем существовании. Волнуешься, что я обидела маму? Можешь поволноваться за нас обеих. Мне волноваться нельзя. У меня не хватает совести на такое.

Мама с папой говорят, что жалеют о том, что не убили меня тогда. И ради себя, и ради меня. Я всегда до боли усмехаюсь над их словами и хватаюсь за живот. Потом беру их за руки: «Сейчас, пока еще не поздно! Пока не стали жалеть еще больше! Просто сожмите мне горло – и все!» Но они так ничего и не делают. Только просят прекратить и говорят, что им жаль. Иногда я думаю, что они сбрасывают ответственность на меня, потому что сами не могут решиться. Хотят, чтобы я сделала все самостоятельно. Наверное, им было бы проще, если бы я закончила все сама до того момента, когда пришлось бы им. Может, в этом и заключается мой долг? Может, и мне тогда стоит попробовать стать хорошей дочерью?

По правде, я не хочу. Можешь не верить, однако в последнее время жизнь кажется даже увлекательной, Ыйджу. Тебе, наверное, интересна причина, но я пока не буду говорить о ней. Хотела бы, чтоб ты сперва прочувствовала мое настроение. Не знаю, смогу ли хоть немного повторить то твое безразличие, когда я лишь приоткрываю рот, а ты сразу останавливаешь меня, говоря, что устала. В такие моменты ты жестока, ужасна и эгоистична, и меня печалит, что я не могу в идеале подражать тебе. Все дело в эгоизме. Его могут проявлять только те, кому доступно чуть больше, чья свобода чуть шире. Рядом с тобой мое проявление эгоизма было бы похоже на комедию, которая лишь рассмешила бы тебя.

Я не говорю, что ты плохая. На самом деле ты очень добрая. Наивная и упрямая, так что все еще навещаешь меня, хотя я сама справляюсь, и поддерживаешь со мной связь, когда с легкостью могла бы просто ее разорвать. Не знаю, может, в отношении тебя я и веду себя эгоистично, но только в отношении тебя. Ведь ты, как и я, вероятно, не хотела бы, чтоб все сложилось именно так.

Помнишь, ты хотела меня вывести из дома, когда нам было по девять лет? Положила меня в большую сумку из-под одеяла и вынесла наружу. Мы еще не знали, почему мне нельзя было выходить из дома. Если бы нам было известно, что это может привести к моей смерти, как бы ты поступила тогда? Если бы знала, что в тот же момент, когда мы пройдем сквозь ворота, мое существование будет раскрыто, прибегут военные, заберут меня и тут же убьют? Я бы побежала. Чтобы успеть до того, как папа, весь в поту, нашел бы нас и увел обратно домой, я бы расстегнула молнию в сумке и выбежала через ворота. Было бы очень страшно, но это длилось бы всего мгновение. Я бы просила меня пощадить и плакала, но точно бы не дожила до нынешнего возраста. Стоило закончить свою жизнь до того, как я бы начала ощущать страх за нее. До того, как успела привязаться к жизни. До того, как поняла, что значит быть живой.

Я прекрасно помню папино выражение лица, полное страха. Он выглядел жалко и непривычно. Его лицо, если так можно выразиться, было лишенным достоинства и полным бедственного ужаса. Волосы были мокрыми от пота, под глазами залегли черные круги, дыхание сбилось, ноги были грязными от бега босиком, а он лишь стучал себя по лбу, не зная, с чего начать говорить, должен ли он злиться или поучать нас. Вся картина смотрелась какой-то нелепой. Разве можно сохранять какое-либо достоинство, когда приходится признаваться во грехе? В тот день папа нам все честно и рассказал. Он, должно быть, думал, что в девять лет мы уже достаточно взрослые, чтобы понять. Если начистоту, я окончательно осознала ситуацию только годам к двенадцати. Правда же, что у всех, кто тут живет, в голове есть чип размером с ноготь большого пальца? В нем хранится информация об имени, дате рождения и идентификатор, которые считываются каждый раз, когда люди проходят через ворота между районами. Подобные чипы есть у каждого. Без него человек становится «неопознанным» или «незарегистрированным», «нелегальным жителем», «негражданином», «оккупантом», а затем его арестовывают. Что потом – не знаю. Куда этих людей уводят, я без понятия, но одно мне точно ясно – их убивают. Подземный город и так изолированное место, куда из него можно изгнать? Если коротко, то те, у кого нет чипа, не имеют права на существование. У меня его как раз нет.

Ыйджу, ты ведь тогда сразу поняла папины слова и поэтому крепко сжала мою руку, пока я просто стояла столбом и слушала, что он говорит?

Наши глупые родители думали, что у них будет одна дочь. Считали, что мы вдвоем – это один крупный малыш. Мне казалось, было бы здорово, если б они заранее сходили на обследование, но я решила, что попробую войти в их положение. После родов оказалось, что родилась двойня, как им следовало поступить? Наши глупые и мягкосердечные родители сообщили о рождении дочери, и, когда к ним пришли с проверкой, они продолжали врать. Ыйджу. Одна-единственная Ыйджу. Тогда они еще не знали, кому из нас двоих присвоят это имя. Кому предстоит жить с ним? У нас одинаковые глаза, одинаковые носы, одинаковые губы, одинаковые ушные раковины, словно мы были отлиты из одной гипсовой формы. Кого из близнецов стоило оставить в живых? В итоге они пришли к выводу решить все игрой в камень-ножницы-бумага. Если так подумать, то, возможно, это и правда был самый разумный способ. Ведь нас, рожденных по отдельности, уже нельзя было соединить в одну, так что предстояло сделать выбор. И выбрали тебя. Не меня. Почему вышло так? Я долго размышляла над этим. Но сейчас уже нет. Теперь понимаю: не было никакой причины.

Кто вообще придумал эту чертову политику, по которой незапланированного ребенка нельзя оставить, и кто с этим согласился? Почему никто не захотел ее поменять? Когда я как-то раз жаловалась тебе на это, ты сказала, что такие люди были. Знаю, Ыйджу, ты сказала это от бессилия, пытаясь немного утешить меня. Этим человеком была ты. Именно ты отправляла сотни прошений, чтобы позволить мне выйти наружу. Но ответов никаких не приходило. Порой представляю, куда же могли деться все отправленные тобой письма.

Может, в интернете живут монстры? Живут в темноте и пожирают бесполезные данные, когда видят их. Если внимательно приглядеться к их шерсти, то можно заметить, что она состоит из выброшенных слов. А когда они передвигаются, с них сыпется перхоть – это падают осколки букв. Вот бы осколки потихоньку собрались в кучу и что-нибудь засорили. Чтобы все серверы упали. Тогда и чипы вышли бы из строя. В таком случае ведь люди вроде меня, кто прячется где-то, смогли бы выйти, да? Поднялся бы бунт. Тех, кто установил нынешнюю политику, нашли бы и убили, а центры данных сожгли! Все в суматохе вышли бы на поверхность. Но сможем ли мы выжить снаружи? Этого я и сама не знаю. Кто-то бы точно прижился, в этом же и есть изначальная суть эволюции. Это не какая-то дурацкая игра в камень-ножницы-бумага. Выживает тот, кто вступает в схватку с миром и побеждает! Вот так будет правильно. Тебе не кажется, что все именно так? Как вообще люди могут между собой решать, кому жить, а кому нет? Как они могут совещаться о том, кто достаточно силен? Это ведь даже не смешно. Нам стоит осознать, насколько мы все глупы. Насколько бесполезны все наши стандарты и правила. Людям надо выйти на поверхность. И тот, кто переживет переход, и станет нашим истинным правителем. Если так, то я обязана дожить до конца. Я обязана показать, насколько сильна. Я точно выживу. Мир убил меня, а я осталась жива. Что может быть сильнее этого?

Когда я говорю подобное, ты злишься, будто мои слова – это нечто неправильное. Но, Ыйджу, понимаешь же, что тебя это злит только потому, что ты на самом деле согласна со мной? Иначе ты бы просто посмеялась. Если бы я вдруг заявила, что являюсь утконосом, ты бы не стала всерьез злиться. Чем сильнее грустишь и чем ярче твой гнев, тем более четкой становлюсь я, так что не сердись, Ыйджу. Смейся. Твоя злость не изменит того факта, что я уже мертва. Просто вдоволь танцуй перед моей могилой.

Твоя тазобедренная кость немного смещена вправо. Центр тяжести немного смещен назад, и из-за этого задник твоей обуви стирается чуть быстрее. Ты всегда смотришь прямо, когда идешь, совсем не осматриваясь по сторонам, словно за тобой кто-то гонится. У тебя всегда есть какая-то цель, не любишь где-то задерживаться. У твоего шага всегда одинаковая скорость и ширина. На твоей макушке много густых волос, твой пробор без единого торчащего волоска всегда проходит ровно по центру головы. Я заметила это, пока наблюдала сверху. Думала, мы с тобой сделаны из одной гипсовой формы, однако сейчас понимаю, что сильно отличаемся, Ыйджу.

Ты, скорее всего, подумаешь, что я следила за тобой пару месяцев, но это не так. Я начала еще тогда, когда впервые открыла дверцу в вентиляционное отверстие и залезла в водопроводные трубы. Сначала причиной служило то, что мне больше некуда было деться. Чтобы знать, что где находится, нужно хотя бы раз оказаться снаружи, и я просто оставалась сутками на месте внутри трубы. Могла бы проползти куда-то дальше, но боялась, что не смогу найти дорогу назад. Как-то раз я подумала, что можно было бы последовать за тобой. Ведь, куда бы ты ни шла в течение дня, вечером все равно возвращалась домой. Поэтому так вышло, Ыйджу. Не потому, что я имела какие-то злые намерения. Пусть в итоге так и оказалось.

Пока я ползала по трубам и стирала свои колени с ладонями до мозолей, пока из носа постоянно текло из-за пыли, меня поражали все мелочи, которые я замечала за тобой, идущей по городу. Колыхание твоих волос при ходьбе, как ты оборачиваешься, если кто-то зовет тебя по имени, твой голос в разговоре с незнакомцами, а не с семьей, твои естественные телодвижения, твой изгиб глаз, когда ты улыбаешься. Я думала, ты не умеешь улыбаться, но это оказалось не так. У тебя очень красивая улыбка. Хотела бы, чтобы ты чаще показывала ее мне. У нас с тобой приподнятые уголки глаз и узкое веко, так что лица кажутся злыми. Я часто не могла по твоему лицу определить, злишься ты или нет. Хотя и знаю, что ты просто чувствовала себя виноватой.

Ыйджу, ты особенно часто улыбаешься, когда находишься с друзьями. Никогда раньше не видела такого выражения лица, какое ты делаешь при них. И как ты хитро шутишь, как смеешься во весь голос, как вместе с ними злишься и у тебя краснеет лицо – такое я тоже видела впервые. Такая ты мне незнакома, и я завидую. Мне хочется подбежать и вырвать из твоей головы чип. Что это за чувство? С ними ты можешь полностью открыться и расслабиться. Это то, что я никогда не смогу сымитировать, как бы ни пыталась. Я до самой смерти не узнаю этого. То, что ты испытываешь в компании друзей, не могу описать одним словом, ты беспорядочно смешиваешься с этими ребятами, словно разноцветные краски. Ты становишься такой размытой и нечеткой, как будто вы превращаетесь в единое целое. Ты и они. Ваши эмоции сплетаются и становятся неразделимы.

В такие моменты я всегда хочу задать тебе этот вопрос. Уже говорила, что не буду больше спрашивать, что в этом нет смысла. Но почему именно ты, а не я? Мы ведь ничем не отличались. Или мы все же разные и я этого не понимаю? В любом случае это неважно. Прости, что постоянно донимаю.

Хочу сказать кое-что о Чиюки. Хотела когда-нибудь кому-то об этом рассказать. Произнести ее имя своим ртом, написать его своей рукой. Ты, должно быть, этим ошарашена. Самим фактом того, что я хочу поговорить о ком-то конкретном.

Твоя подруга, Чиюки. У нее длинные ресницы и черные глаза, маленький нос, тонкие губы. Красивый овал лица, блестящие черные длинные волосы. А еще маленькие уши, которые с трудом удерживают ее прическу. Необычно длинная шея, выступающая шейная мышца, острые ключицы, на левой из них у нее есть черная родинка. Белоснежная кожа, через которую отчетливо просвечивают синие вены. Тонкие пальцы, вид которых, держащих скальпель, будоражит. То, как она режет человеческую плоть. То, как вскоре оттуда начинает медленно вытекать красная кровь. То, как ее черные глаза, смотрящие на это, становятся еще красивее. Тогда она становится похожей на топь. На поверхности гладкая и тихая, а в глубине – неизведанная. Подобным взглядом она иногда смотрит на вентиляционные отверстия, даже если находится с кем-то. Смотрит так, словно что-то видит в темноте шахты. Словно ищет встречи глазами со мной, согнувшейся в трубе. Как думаешь, каково это, Ыйджу? Каково было мне на душе, когда в мои глаза посмотрел кто-то, кроме тебя и родителей? Когда кто-то, помимо вас, узнал о моем существовании.

Я бы хотела рассказать, но сама не знаю как. Кажется, в мире нет такого слова, которое описало бы мои ощущения в тот момент. Правда. Ближе всего будет «плач». Но не тот, который издают взрослые, а тот самый первый плач красного и горячего младенца, который только-только появился на свет. В этот момент желаешь лишь одного – поплакать, и все. Вот и мне хотелось того же. Когда мы встретились взглядами, я задалась вопросом, увидела ли она меня. Даже от мысли об этом захотелось рыдать. Прошла секунда, а девушка так и не отвела взгляда, мне было приятно осознавать, что в нем ощущалось принятие моего присутствия. Хотелось бездумно выпрыгнуть из вентиляционной шахты и тут же обнять ее.

Ыйджу, Чиюки знает обо мне. Я не выдумываю. Она видела меня.

Прости, что не сказала раньше. Но пожалуйста, пойми меня. Я хотела, чтобы у меня тоже был секрет, о котором ты не знаешь. Была рада, что наконец-то у меня появилось что-то «внешнее», о чем ты бы не узнала, пока я не рассказала бы сама.

«Выходи».

Сказала мне Чиюки.

«Все в порядке, не прячься и выходи».

Если честно, сначала я не поняла ее слов. На мне ведь не был надет переводчик. Однако суть была ясна по жестам. Девушка точно просила выйти к ней.

Говорят, на поверхности было два типа животных. Те, кто живет за забором, и вольные. Они никогда не вторгались на чужую территорию. Не понимали друг друга и не смешивались между собой. Забор был всего один, однако никто не решался его переступить. Ыйджу, я то самое животное, что живет вне забора. И поэтому мне нельзя заходить внутрь. Так что я оставалась в вентиляции, и мы разговаривали так. Мы встретились глазами через узкое отверстие, в которое пролез бы разве что палец. Могли лишь касаться рук друг друга и слушать наши языки. Мне нравится учиться. Знаешь, что я узнала в тот раз? Что, возможно, у меня есть талант к изучению языков. А еще что я не умею писать.

Должно быть, она сразу поняла, что я похожа на тебя. Рассказала, как на ее языке будет «я» и «ты». Не понимаю, зачем она учила меня этому, но я просто запомнила. Мне все равно было нечего делать. Время прошло очень быстро. Я впервые в жизни ощутила такую скорость течения времени. Главный минус в том, что теперь я осознаю, как долго тянется время в другие моменты. Моменты, когда оно замедляется, теперь ощущаются мучительно. Хочется кричать. На кого угодно.

Только спустя три месяца я начала понимать речь Чиюки.

Когда потихоньку начала говорить с ней на одном языке, она, глядя на меня, осознающую ее речь, стала проговаривать все медленнее, с добротой. Ее лицо, которое я видела кусками через железную решетку, было искренним и чистым.

«Ты секрет?»

Я расслышала, что она сказала. Она спросила еще, но я не смогла дать ответа.

Ыйджу, я секрет? Секреты – это ведь то, что хранят, чтобы защитить что-то. А когда их раскрывают, то что-то теряется, искажается, идет не так, да? Но можно ли так сказать обо мне? Сколько бы я ни думала об этом, не могу назвать себя секретом. Я ничего не защищаю, прячась, и ничего не потеряю, если вдруг меня раскроют. Я ноль. Создание, существование которого даже не считается. Я уже умерла, так что без меня ничего не изменится. Я не секрет, а скорее какой-то подстершийся след. Не то, что пытались спрятать, а то, от чего якобы избавились, но оно лишь жалко осталось существовать.

Может, ты уже и не помнишь, поэтому напомню: однажды я долгое время была очень занята. Тогда я даже не знала, что ты приходила. К счастью, ты особо не искала меня, если только я сама не выходила. А теперь скажи мне честно. Ты ведь тогда была взволнована? Из-за того, что я вдруг исчезла, не сказав ни слова? Что, может, умерла у себя в комнате? Прощу прощения, если не оправдала твои ожидания. Но прости меня. Теперь я их исполню.

Как думаешь, почему Чиюки учила меня своему языку? Потому что я похожа на тебя? Может быть. Отчасти это было из-за жалости, отчасти от милосердия, заражения любовью. Или загрязнения ею?

Ыйджу, я думала, что ты перед многими людьми провинилась. А после того, как я ближе узнала Чиюки, эта мысль в моей голове лишь укрепилась. Твоя манера притворяться, будто ничего не знаешь, хотя на деле все с точностью до наоборот, появилась из-за меня? Может, раз ты больше ничего не могла поделать, то таким оказался твой единственный способ дышать спокойно, который ты с трудом нашла. Хотя есть несколько вещей, которые это все равно не объясняет… но о них я скажу потом. В любом случае остается фактом то, что ты прекрасно знала, что притворялась, якобы не замечая Чиюки.

С чего бы мне не знать тебя? Ыйджу, я знаю тебя гораздо лучше, чем ты меня. Твои движения, твои привычки, привычки твоих друзей, даже твое сердце…

Я омерзительна? Кто-то может воспринять и так. Но тебе нельзя. Кто-кто, а ты обязана понять. Сколько раз ты переступала дверной порог? Как смешно. Я ни разу не смогла его пересечь и лишь ползала по узким водопроводным трубам, вся в пыли. Когда думаю о своем положении, мне становится ужасно смешно. Хочется смеяться до тех пор, пока живот не лопнет. Было бы здорово, если бы меня и правда разорвало в клочья.

Я поняла это не сразу, но работой Чиюки было либо избавляться от тел незарегистрированных, либо же убивать их. Кажется, это делают, прежде чем стать докторами. Не знаю, какой отбор нужно пройти. Есть ли какая-то очередь, по порядку которой каждый должен убить по человеку? Для такого нужен особый навык. Здесь, чтобы спасать людей, нужно научиться их убивать. Чиюки тебе ведь не говорила? Мне тоже. Сама увидела все, когда последовала за ней. Возможно, она знала, что я наблюдаю, поскольку, прежде чем перекрыть дыхание спящему ребенку, она подняла голову на вентиляционное отверстие. Как будто говорила мне: «Смотри внимательно» – либо, наоборот, молча просила ее оттуда забрать.

В тот день я смотрела, как Чиюки убивает ребенка. Она никак не отличалась от той себя, что резала плоть ради спасения человека. А я… завидовала тому ребенку. Он просто мирно спал и не думал о том, где вообще находится, сколько боли ему придется пережить. А, он, наверное, ничего и не почувствовал. Чиюки пела ему колыбельную. Очень тихим голосом, чтобы только малыш и слышал. Я лишь видела, как губами она произносит: «Спи спокойно». Малыш действительно спал и даже не заплакал, когда его начали убивать.

В тот день Чиюки учила меня читать и сказала:

«Знаешь, что у тебя появится, когда освоишь чтение?»

Я ответила, что не знаю. А она тут же пояснила:

«Силы на то, чтобы бороться».

С чем я могла бы бороться? Ыйджу, ты знаешь? Наступит ли мой черед на это? Я всегда верила, что в драке силы должны быть равны. Но после слов Чиюки я почему-то засомневалась и даже немного замешкалась. Потому что одним из моих желаний было хотя бы разок подраться.

Голосом ли, кулаками, ножами, как угодно. Я уже испытала, что такое смех, что такое слезы и даже что такое гнев, но вот драться так и не попробовала. Как и ты. Ты всегда сразу извиняешься, когда я злюсь. Даже в тот день, когда я порвала всю твою одежду, прощения все равно просила только ты. Всегда считаешь себя заведомо проигравшей, хотя на самом деле это не так. Ты со мной ни разу не дралась. Всегда, когда ты кидалась в меня извинениями, от которых сама ничего не теряла, и для тебя ничего не менялось, проигравшей оставалась именно я, кому так и не довелось подраться.

Это очень прискорбно.

Я подумала, ты никогда не знала об этом, поэтому даю тебе понять.

Все, что мне дала Чиюки, – язык и чтение. Абстракция, которую нельзя потрогать. Как этим можно с кем-то бороться?

Об этом я ее и спросила. Сказала честно, что совсем не понимаю, что она имеет в виду.

«Если кажется, что напрямую не пробиться, действуй чуть хитрее. Это тоже стратегия».

Вот что она тогда ответила. Но это ведь все равно как-то несправедливо? Я сама проиграла, так и не сумев начать с той начальной точки, откуда начинают все, и мне не хотелось поступать с кем-то так же.

«Думай эгоистично. Остальные и так уже эгоисты, поэтому не волнуйся».

Я слушала и почему-то сразу думала о тебе, Ыйджу. Не потому, что считаю тебя эгоисткой, а, наоборот, потому, что ты скорее вся такая невинная. Не терпишь эгоизм. Не умеешь наглеть и поэтому избегаешь ссор.

«Нет, люди, конечно, сами не понимают, что они эгоисты. Или не хотят этого признавать».

Ыйджу, могу ли я тоже побыть эгоисткой?

«Но, что забавно, еще перед ударом ты уже думаешь о том, кому от этого будет больно. Так нельзя. Люди настолько легко не умирают. Потому рань в ответ так же, как ранят тебя. Понимаешь ведь, что даже у тревоги должен быть предел? Если не хочешь, чтобы тебя растоптали, – наступай первая и поднимайся наверх. Не будь слабачкой. Я такое терпеть не могу».

Говорят, в космосе есть такая вещь, как черные дыры. Они появляются, когда умирают звезды, и, если в них что-то засосет, оно уже никогда оттуда не выберется, даже свет. Может, черные дыры – это вентиляционные шахты космоса? Еще я узнала, что существуют «кротовые норы». Если нечто попадает в черную дыру и выходит в другом месте, то оно переносится через кротовую нору – соединяющий две точки проход. Я сижу в кротовой норе и не знаю, куда она ведет. Волочусь по ней. Однажды таким образом попала к очистным сооружениям, там очень воняло (было просто отвратительно), а как-то раз думала, что умру, потому что провалилась в морозильную камеру. Решетка там поржавела, и я упала, а от удара потеряла сознание на несколько часов. Очнулась, только когда губы уже начали неметь. Тогда думала, не умереть ли мне прямо тут, раз не могу найти способ забраться обратно наверх. Я уже тихо приняла свою смерть, но было очень холодно. Черт, просто холодрыга! И мне предстояло просто замерзнуть насмерть? Есть ведь столько способов умереть за секунду. Смерть от переохлаждения показалась мне такой жалкой и убогой. Не хотелось так умирать. У меня ведь тоже есть право выбора. Я могу решить, какой будет моя смерть. Хотя бы это я должна оставить за собой, именно поэтому я все еще жива. Разве нет?

Я смогла забраться обратно в вентиляционную шахту, вскарабкавшись по двери большого холодильника, как по отвесной скале. Вся промерзшая, я решила, что буду жить, и поползла по трубе обратно домой. Два дня лежала и болела, а потом в страхе полезла обратно. «Куда я в тот раз ползала? Мне надо избегать того места». Сколько бы ни пыталась, я так и не вспомнила, где это было. В тот день я вернулась в комнату и даже не двигалась. Наутро все же решила пошевелиться, но проблема была в том, что я застывала на месте каждый раз, когда смотрела на вентиляционную решетку в полу. Было страшно, что я снова упаду куда-то. Даже снились сны. Сны, в которых я падала в дробилку.

Угадай, что я сделала первым делом, когда выучила алфавит с Чиюки? Нарисовала себе карту кротовой норы. «Если пойти туда – будет холодильная камера, опасность / направление к площади / направление к пляжу / лестница…» Чтобы больше никогда не потеряться, чтобы даже без необходимости следовать за тобой, я могла куда-то отправиться. Это, конечно, было опасно. Равносильно тому, как если бы я крикнула кому-то о том, что ползаю тут повсюду. Но мне казалось, что с таким уровнем опасности смогу совладать. Поскольку тогда я просто была счастлива. Счастлива оттого, что смогла составить для себя карту. Мне так хотелось похвастаться этим перед кем-то, но, кроме Чиюки, было некому рассказать. И даже с ней делиться было немного страшно. Вдруг она бы посчитала жалким то, что я использовала навыки письма, которым она обучила меня, таким способом.

К счастью, она так не посчитала. Даже, наоборот, была рада, что от ее уроков вышла польза. Тогда она взяла меня за руку и спросила: «В подземном городе где-то есть хранилище со взрывчаткой, ты знаешь о нем? Говорят, там столько бомб, что ими можно взорвать здесь все. Если не знаешь, можешь поискать, где оно?»

Ыйджу, Чиюки, которую мы с тобой знаем, – это два разных человека. Могу ли я так сказать? Моя Чиюки – настоящая. А твоя – это маска. Но я не считаю, что носить маску плохо. Просто она любит тебя и ваших друзей, хочет быть вам подругой и оставаться ей, поэтому кое-что скрывает. Как ты скрываешь меня.

Вы причина, почему она все еще жива. Единственная причина. Возможно, эти слова звучат как слишком тяжкий груз, но это правда. Если бы не вы, она бы уже давно была мертва. Выбрала бы один из тех способов самоубийства, о которых рассказала мне.

Тебе, наверное, после моих слов хочется узнать, почему она хочет умереть. И тут же избавиться от этой причины. Только, как ни ищи, причины нигде не видно. Чиюки выросла в семье, подходившей под установленные рамки верховного комитета, и была очень умной, так что с раннего возраста выбрала работу врача. Ее дом близок к подземному городу, и она не испытывает никаких трудностей. Да, такая у нее жизнь. Жизнь моей мечты, которой я никогда сама не видела. Она мне кажется настолько нереалистичной, что есть ощущение, будто даже в следующей жизни мне и близко так не повезет.

Однако если тщательно присмотреться, то становится заметно. Ноги Чиюки не касаются пола. Когда она ходит, то не издает никакого звука. Сердце, полное желания умереть, очень легкое и чистое. Из-за того, что она не чувствует никакой тяжести от шага, ей хочется взлететь. Куда-то в более просторное место. Только, раз теперь ты знаешь об этом, все равно не надо загонять Чиюки в угол или допрашивать ее. Она слишком легкая и от твоего сильного дыхания может просто улететь.

От этого на ее теле осталось много следов. Каждый раз, когда ей хотелось улететь, она оставляла себе отметку. Что-то вроде годичных колец. Ты же знаешь, что это такое? Говорят, эти отметки появляются на деревьях по мере их роста. Среди твоих друзей ведь есть любитель растений. Тот, про кого я думала, что он влюблен в тебя, но все оказалось не так. Как же ее звали… Маленький рост, с круглыми глазами… А, точно, Сома. Он нравится Соме. Я узнала об этом, пока следила за ним, его тело такое же, как и у Чиюки. Такое, что само собой отражает всю ее жизнь.

Когда Чиюки становится легкой, на ее лице появляется особое выражение. В такой момент тело девушки постепенно поднимается и словно входит невесомое пространство. Место, куда больше никто не может заглянуть. Остается только ждать, пока Чиюки снова не опустится на землю. Примерно ко времени, когда я уже протерла всю скопившуюся в вентиляции пыль, она возвращается и как ни в чем не бывало улыбается мне. Я притворяюсь, что вовсе не ждала ее, и просто здороваюсь. Тем временем на теле Чиюки появляется еще одно годичное кольцо. Не пугайся от моих слов, Ыйджу. Ты сама такая же. Тоже иногда строишь похожее выражение лица, просто не замечаешь. Но я все же человек порядочный, так что расскажу, как это решить. Ведь если бы не вы, мне было бы все равно, умру ли я, разбив голову, перерезав вены или оттого, что мне вспороли живот и вытянули наружу внутренности. Иногда даже думаю, что было бы весело, если бы люди делали это все вместе, но только не вы. В моей фантазии вы всегда сидите в первом ряду и просто наблюдаете за этим зрелищем.

Не захотелось ли тебе притянуть Чиюки, чтобы она не улетела? Ты ведь сильнее кого угодно хочешь обнять ее. Точно захотела бы каждый раз, когда она, прикасаясь к своей коже, пыталась бы оторваться от земли, попытаться ее поймать.

Это и есть тот способ. Ты должна ее поймать. Хватит терпеть. Не нужно больше закидывать свои чувства в дальний угол, как только ты что-то смекнула. Это то, что ты можешь сделать. Ты ведь никогда не спросишь: «Можно же выйти из вентиляции?» Потому что догадливая. Ты выросла, хорошо понимая намеки. Это тот подарок, который я смогла тебе дать.

Теперь я думаю, не забрать ли мне его у тебя. И выбросить куда-то, где его никто не найдет. Ыйджу, то, что ты оказалась выбрана, – это все только благодаря глупости наших родителей, но в том, что я не могу выйти наружу, и том, что я стала мертвой, нет ни твоей, ни их вины. Этот грех ложится на души тех идиотов, которые вообще подумали вживлять в головы чипы. Так что больше не считывай намеков.

Кажется, теперь пора рассказать причину, почему я вообще пишу тебе все это? Несколько месяцев назад со мной произошло кое-что удивительное. Тогда я, как и всегда, ползала по водопроводным трубам.

«В ту сторону холодильная камера, опасность».

Поверх моей надписи кто-то другой написал: «Спасибо».

Я застыла, смотря на эти буквы. Хотела потрогать их, но побоялась, что сотру, так что просто понюхала. А затем заплакала. Мое тело задрожало. Это был первый раз, когда я помню, чтобы плакала. Слезы, которые я не проливала, даже когда чувствовала обиду и досаду, в тот день не сдержались. Кто-то помимо меня, кто-то такой же, как я, кто-то, кому так же приходится ползать по трубам, кто-то, кто тоже был выброшен в это мирское болото. Этот кто-то существует. Тогда у меня появилось одно дело.

Ыйджу. Не ищи мне оправданий. Я правда хотела рассказать тебе. Не держись за меня в своей жизни. Думаешь, терпеть я не могу смотреть на то, что ты счастлива? На самом деле все действительно было так до недавнего времени. Но сейчас уже нет. Не знаю, как долго это продержится, но теперь я правда могу драться. Пусть я пока и не понимаю, откуда вообще взялась сила. Так что и ты теперь можешь побыть счастливой. Насколько тебе хватит сил.

Я найду ту комнату, о которой мне сказала Чиюки, где хранятся бомбы, которые смогут все здесь подорвать. Пока что не нашла. Мне немного жаль тебя, но когда я найду их, то тут же взорву. А до тех пор я желаю тебе наслаждаться жизнью. И если вдруг захочется выбраться из этого города, обязательно сделай это. Никто не знает, что находится за его пределами, но разве там может быть сильно хуже, чем тут? Даже если там ты умрешь от удушья.

А я продолжу делать то, что в моих силах. Снова поползу и встречусь с тем, кто написал «спасибо». Если будешь скучать по мне, смотри в потолок и представляй, что я там.

Только вот, Ыйджу. Если вдруг этого тебе будет мало, можешь сесть перед зеркалом в узкой комнате и посмотреть в него. Там будет мое лицо.

Ах да.

Хочу еще кое-что сказать. В последнее время я чувствую, как по трубам дует ветерок, которого раньше не было.

Будь осторожна. Возможно, это место уже разрушается.