— Жень! Ты меня совсем не слушаешь! Ты как будто спишь с открытыми глазами…

— Аль, ну нет, конечно, слушаю, — отозвалась я, ощущая прилив бодрости, ведь под аккомпанемент ее эмоциональных рассуждений и я хорошо порассуждала. — Ты меня опять не удивила! Тем, что деньги от твоей деятельности как Миры шли на собачий приют. Вот не удивила!

Мы так и сидели в этом готическом доме в Еловом. Хотя готический тут только первый этаж, точнее даже часть его, на которую попадаешь из темной, освещенной лишь одним бра в форме руны «феу», прихожей.

Вторая, меньшая, часть — вполне себе современный санузел с душевой кабиной и отлично оборудованная кухня, где можно приготовить еду и сварить кофе. Чем я и занялась с удовольствием. Не приготовлением еды, конечно, ведь Игорь предусмотрительно привез нам три большие разные пиццы, так что надо лишь кофе сварить. Выбирая режим для кофемашины, я опять вспомнила, что надо бы позвонить тетушке. И опять не позвонила. Быстренько набрала и пульнула эсэмэску, мол, все хорошо, задержусь еще на неделю.

А на неделю ли? Возможно, и дольше. Ну вот тогда и позвоню. Все-таки как же часто мы лжем близким людям, размышляла я, заталкивая в морозильную камеру гигантского холодильника пакет с брикетами, цилиндрами, шариками — разными видами мороженого, что также привез нам Игорь. Он предупредил Алькиных родителей, что мы с ней переночуем в городской квартире. Интересно, а разве Валеевы не знают про этот дом? Может, и не знают. Во всяком случае, о перевоплощении Альки в Миру точно не знают. Не надо лишний раз тревожить близких… правдой!

Игорь обещал вернуться как можно скорее. Я твердо решила вывести его на максимально откровенный разговор.

Кофе, пицца, мороженое… Как хорошо! Алька, со светлой грустью рассказывая про их жизнь с Олегом, особенно — забавные эпизоды, разогретую пиццу ела с удовольствием. И мороженое — то самое эскимо, за которым я столь неудачно сходила, — Алька съела аж три штуки. Я пила американо и на четвертой чашке поняла, что… напилась. Есть мне не хотелось, просто ничего не полезло бы. Нашу идиллию я ощущала как затишье перед грандиозным шухером. В этом интуиция меня еще никогда не подводила.

Не подвела и на сей раз. Пиликнул звонок в калитку. Алька с тревогой посмотрела на меня. Я — на нее, тоже не особо весело, но спокойнее. Кто бы это мог быть? У Игоря есть магнитный ключ.

Булькнул мой смартфон. Игорь! Что??? Меня разыскивает полиция за нападение на курьера из пиццерии «Для друзей»?! И они, возможно, уже скоро будут здесь, в Еловом?!

— Они уже здесь, вон, ломятся! Нет, не штурмуют, пока только звонят, — сообщила я Резникову, подмигнув встревоженной Альке.

— Евгения, пусть Альмира остается в доме! Сделай все, чтоб она осталась в доме! Ее даже видеть не должны! Ты сейчас выйдешь, поедешь с ними… Я все решу! Слышишь меня, Женя?! Поезжай! Тяни время, изображай дуру! Прости! Ну что-нибудь изображай и тяни время! Ты поняла меня? Альмиру не должны увидеть! Нет ее! Женя! Спрячь Альмиру и выходи!

Проорав эти, прямо скажем, странные вводные, Резников отключился. Бледная Алька смотрела на меня, приоткрыв рот. «Хороша, блин, лицо международной корпорации», — неожиданно зло подумала я. Нет-нет, не на Альку я разозлилась, а на ситуацию: сидели тут как две мыши под веником — и досиделись, а Резников, чертов понторез, решала, мать его, мотается где-то!..

Сделав пять глубоких вдохов носом и один сильный выдох ртом, повторив все это три раза, как учил мастер Циньхуай, я повернулась к Альке.

— Ты все слышала, он ведь громко говорил, да?

Алька кивнула. В калитку опять позвонили, и на сей раз более настойчиво.

— Ну тогда ты знаешь, что надо делать, — медленно и внятно произнесла я, в упор глядя на Альку. — Давай, дорогая, шуруй на второй этаж, в дальнюю спальню. Залезь там в гардероб или под кровать, ну сама разберешься, да? Вдруг они сюда войдут с ордером! Хотя не думаю, что войдут. Игорь к тебе уже едет.

Алька дернулась, мол, а как же ты?..

— Аль, ты мне веришь? — Я приблизилась и жестко взяла ее за плечи, слегка встряхнула. — Аля, прошу тебя, давай сделаем так: ты уходишь и прячешься на всякий случай, а я выхожу и уезжаю. Пожалуйста!

— Женя, а если это не полиция, — очень тихо пролепетала Алька. — А те, которые убили Олега?..

Но это была полиция. Более того, это был майор Амирханов. Азат Хазиевич, кажется. Его лицо я увидела на экране, нажав на внутреннюю кнопку домофона. Промурлыкав что-то невнятное и недовольное, я спросила о цели визита. Весьма корректно мне объяснили, что в этом доме, принадлежащем покойному Олегу Брониславовичу Резникову, скрывается некая Евгения Максимовна Охотникова, разыскиваемая по подозрению в дерзком ограблении курьера из пиццерии, совершенном сегодня утром в коттеджном поселке Майский.

О как! Ладно, поиграем. Я взлохматилась, будто спросонья, взяла с вешалки в прихожей и надела поверх платья какой-то серый плащ, включила смартфон в режим диктофона и вышла.

Как же обрадовался майор Амирханов! Чему, интересно? Тому, что я сама вышла и не пришлось штурмовать дом? Каркасник, кстати, усилен металлоконструкциями, а витражные окна, как обмолвился Игорь, из пуленепробиваемого стекла.

Согласна ли я проехать в РОВД Ленинского района для дачи показаний? Разумеется! Не буду ли я против, если по приезде мне устроят очную ставку с потерпевшим? Конечно! Не нужно ли позвонить кому-либо, например Альмире Валеевой? А фиг вы Альку достанете! То есть нет, не нужно, но ценю вашу заботу! Удобно ли мне на заднем сиденье, с наручником, пристегнутым к руке потеющего лейтенанта такого-то? Боже, какой Версаль, как выразилась Алиса Постик в исполнении несравненной Софико Чиаурели из детективной комедии «Ищите женщину!». Это один из моих любимых фильмов! Тому, что меня не обыскали и не забрали притаившийся в глубоком кармане платья смартфон-диктофон с очень чутким микрофоном, я даже не удивилась.

Майор Амирханов был предельно вежлив. Предложил чаю или воды, сам пододвинул мне стул и только тогда уселся за широкий стол напротив меня. Я скромно села, заранее предвкушая неплохое развлечение.

С полицией я никогда не ссорилась. Зачем? Люди работают. На кого? Этот вопрос совершенно искренне считаю некорректным. Как говорится, кто бы спрашивал! За годы моей работы приходилось… нет, не пересекаться с полицейскими, но взаимодействовать. По касательной. Меня даже свидетелем никогда не привлекали. Все разруливали мои… небожители. Или приближенные к ним. Сейчас — другое дело. Я — подозреваемая. Ну что ж, начнем.

— Евгения Максимовна, кем вы приходитесь Альмире Ураловне Резниковой, в девичестве — Валеевой? Я вас видел, когда… посещал дом Валеевых для разговора. Так кем?

Вложив в свой голос всю печаль мира, я рассказала душещипательную историю о том, как меня, сироту, рано оставшуюся без матери, пригрели Валеевы, а Альмира всегда была мне как сестра. Я рассказывала про теплые вечера в семейном кругу, про подарки, про чак-чак, кыстыбый и бешбармак…

Амирханов слушал, крутя в пальцах ручку и глядя в стол. Интересно, а сам-то он отдает себе отчет в нелепости ситуации? Если меня взяли за «разбойное нападение с причинением тяжкого вреда здоровью человека и хищение чужого имущества», как он сформулировал, пока мы ехали, то при чем здесь Альмира Резникова?! Или Амирханов из тех, кто всех вокруг считает идиотами? Конечно, для них, местных небожителей и их обслуги, Евгения Охотникова — лошадка темная…

— Евгения Максимовна, что вы знаете об отношениях Олега Резникова и Виктории Салмановской?

А вот это уже наглость! Напомнить ему, что ли, что я подозреваюсь не в держании пресловутой свечки, а в нападении на лжекурьера?

— Кто это — Виктория Сатановская? — Глаза я умею округлять, хлопать ими тоже, заодно и в фамилии «ошиблась».

— Салмановская, не Сатановская, — терпеливо поправил Амирханов.

Конечно, он мне не верит. Но он не понимает моей роли! А я его роль понимаю — он выполняет заказ. Как только я пойму, чей заказ, все встанет на свои места. Может, Игорь уже понял? Не удивлюсь, если уже начал… наказывать. Что-то ко мне он не торопится.

— Итак, Виктория Салмановская — педагог домашнего обучения Регины Резниковой, — произнес Амирханов и посмотрел прямо мне в глаза. — По основной версии следствия, она была в близких отношениях с покойным Олегом Резниковым. За это его и убили.

И что? Ладно, майор, поиграем в гляделки. Только ведь не я первой моргну! Десять лет училась… не моргнуть первой.

Молчание затянулось. Я сидела, как говорится, на попе ровно, причем в прямом смысле тоже. Может, чаю попросить? Хоть делом займется: рявкнет на кого-нибудь, чтоб принесли чай подозреваемой — человечность свою проявит. Нет, пусть так мучается! Вон как пялится, того гляди дыру просверлит взглядом. И до сих пор ничего интересного не сказал! Зря, что ли, у меня диктофон включен?! Подтолкнуть его, что ли, в нужном направлении?..

— Азат Хазиевич. — Я сделала паузу, давая ему время удивиться тому, что помню имя и отчество. — Вы меня сюда привезли, чтобы поговорить о вреде супружеской неверности? О том, что в результате измены жене человек может оказаться на кладбище? Вы же мне в машине обвинение предъявили! Я же вроде как курьера побила и ограбила, нет? Очную ставку обещали… Где потерпевший-то? Или, может быть, вы знаете, что он не потерпевший, да и не курьер вовсе? Да? Знаете? Смею утверждать, что вы знаете и о том, что убийство Олега Резникова не результат его неверности жене и чьей-то ревности. Ну да, у вас есть начальство, а у него — свое начальство, и всей этой пирамиде из заинтересованных лиц очень нужно, чтобы убийство столь значимого в республиканском масштабе человека было представлено как месть из ревности.

Так, все — срочно заткнуться, иначе его сейчас удар хватит! Амирханов не просто побагровел лицом и лысиной, но прямо-таки налился кровью. Вот только гипертонического криза мне тут не надо… А такое состояние, плюс учащенное поверхностное дыхание, плюс частое моргание глазами и обильный пот на лысине — явные предвестники, видела как-то.

Обошлось. Но что это было? Напугала я его, что ли? А вот не надо недооценивать непонятного человека, особенно — женщину! Конечно, хотелось бы, чтоб в край офигевший майор сейчас начал лепетать, мол, меня заставили, а потом — называть фамилии, явки и пароли! Как в кино.

На столе звякнул телефон. Именно — звякнул, похоже, внутренняя связь. Что-то бормотнув, Амирханов встал, вытер рукавом лысину и выдал:

— Вас сейчас отведут в камеру предварительного заключения. До выяснения личности. Паспорта-то у вас при себе нет.

— В обезьянник, что ли? — оживилась я. — А почему не в изолятор временного содержания?!

Амирханов запыхтел. Все, все, не буду! Не напрягайтесь так, господин майор!

Ладно, обезьянник так обезьянник. Вот где никогда не бывала! Зато в кино сто раз видела разные обезьянники, в том числе и заграничные — весьма комфортные. Романтика, черт возьми!..

Ох и топорно все у них тут! Паспорта, видите ли, нет! Так у меня и диплома переводчика с собой нет, и сертификатов на китайском языке! Ну да, с собой автомобильные права международного образца — карточка в кармашке, что на рукаве платья. Но показывать не буду.

А вот если бы я показала две другие «карточки» и свою «корочку», его бы точно удар хватил! Нет, не буду, я же не зверь. Да и он не зверь. «Добрее надо быть к людям, снисходительнее», — меланхолично подумала я. И встала, чтоб пойти в обезьянник. Без наручников. В сопровождении все того же лейтенанта, фамилию которого не запомнила.

* * *

Шура и Мура — так они представились. Я подумала — Александр и Мария, но оказалось — Александра и Мурат.

Шура — маленькая и шустренькая, в галошах на босу ногу, растянутых спортивных штанах и видавшем виды мужском пиджаке. Лет ей могло быть и сорок, и шестьдесят. Мура тоже мелкий, в тряпье, молчаливый, похожий на старую мышь.

Встретили они меня удивленно и без малейшей агрессии. А ведь я была готова, как выражаются в определенных кругах, зайти и загасить.

— О, девонька! Молодая совсем! Проституткой работаешь? — Шура слезла со своей лежанки, подошла и посмотрела на меня снизу вверх, беззубо улыбаясь. — Что-то ты худенькая такая… Кушаешь плохо? Ты садись, не бойся, мы не обидим! Хочешь семечек? Тыквенные!

Через полчаса я все про них знала. Попались они сегодня утром, когда тащили сдавать в металлолом железную лавочку, с трудом выкорчеванную с аллеи в скверике. Совсем немного не дотащили, как жаль! А сдали бы, так, глядишь, и «быстрой лапши» на месяц купили бы. Живут они в «мертвом городе», что в промзоне, там много домов целых, даже со стеклами в окнах, летом вообще хорошо, а зимой у костра согреться можно. Шура и Мура живут как брат с сестрой уже несколько лет.

Шуру, Александру Сергеевну, бывшую медсестру в поликлинике, после смерти мужа из дома выгнала свекровь, и случилось это почти десять лет назад. Сначала Шура жила у подруг — то у одной, то у другой, потом в деревне у дальних родственников. Шура вернулась в Уфу, потому что «добрые люди» пообещали помочь бороться за часть квартиры, но забрали все ее небольшие накопления и исчезли. Шура говорила с грустной полуулыбкой, никого не обвиняя, ни на кого не злясь. Она смирилась: какая-никакая крыша над головой есть, бутылки да банки жестяные везде валяются — собрать можно и сдать, а то, что с лавкой не вышло, так и ладно, главное, чтоб ее на место воткнули, а не бросили в кустах, людям же присесть где-то надо.

Мура, Мурат Сагитович, по окончании техникума работал на заводе «Химпром», вырос до начальника смены на установке каталитического крекинга, собирался жениться. В его смену произошла авария, хотя он несколько раз писал докладные о необходимости замены важных технологических узлов. Сначала Мурата просто перевели в разнорабочие, но потом, когда комиссия вдруг сделала вывод о вине начальника смены, отдали под суд, откуда отправили на лесозаготовки аж на восемь лет. По возвращении в Уфу Мурату просто некуда было идти: комнату в коммуналке, где он жил с матерью, после ее смерти забрал муниципалитет, а на работу его не брали из-за судимости. Историю Мурата рассказала Шура, а он сам лишь вздыхал и иногда одобрительно хмыкал.

Я слушала и очень их жалела. Нормальные ведь люди! Могли бы жить как все — без взлетов и падений, спокойно и, возможно, счастливо. Александра работала бы в поликлинике, может, снова вышла бы замуж, а вот сидит тут, сокрушаясь, что «быстрой лапши» купить не на что. Мурат вообще мог бы вырасти до начальника цеха, обзавелся бы семьей, учил бы сына на велосипеде кататься, дочку баловал бы куклами, а он вынужден выкорчевывать лавки на металлолом, ведь даже сторожем не берут.

— Ну а ты как тут оказалась? — участливо спросила Шура.

Ох, как же врать-то не хочется! И это — мне, которая врет как дышит. Ладно, они ж мне «профессию» уже назначили, так что не буду выпадать из образа.

— Клиент жадный попался, — вздохнула я. — Сговорились на тысячу, а он пятьсот дал, ну я его кружкой по башке и шарахнула. Дело было в баре, кто-то полицию вызвал.

Я опять вздохнула. И вдруг ясно увидела, что они мне не верят. Ну да, неувязка, сама чувствую. Срочно тему сменить!

— Как же вы живете, если там санитарная зона и все нефтехимией пропитано — земля, вода, воздух?.. Это же вредно!

— Нормально живем, — попалась Шура. — Там таких, как мы, много. Из опасной зоны людей выселяли, но никого не неволили: хочешь — уезжай, нет — оставайся. Ничего, жить можно, особенно летом хорошо! Раньше собак много было, да злые такие, видать голодные, а когда Наталья Ивановна приют для них обустроила, много меньше стало собак. Если и бежит какая, то с бирочкой желтой на ухе… Мы у нее подрабатывали иногда, ну, там, мусор вывезти, загоны собачьи почистить, даже Муре вон кормить собак дозволяла. Хорошая такая женщина, всем «вы» говорила, платила без обмана.

Я, как говорят собачники, сделала стойку. Наталья Ивановна! Родионова? Конечно, она, ее же приют «Друг» в промзоне!

— Да вот беда, сегодня наши сказали, будто самоубилась — повесилась вроде, — Шура шмыгнула носом.

— Ай, не болтай! — Мура аж приподнялся с лежанки, потом сел, свесив ноги в великоватых разбитых ботинках. — Это все те, на джиперах! Вокруг Натальиванны крутились, сколько раз приезжали — собак баламутили, они и порешили.

— Как? Убили, что ли? — подтолкнула я его мысль в нужном направлении.

— Ну да, убили, — кивнул Мура.

— Я тебе скажу, только ты никому не говори, — зашептала Шура. — Еще весной, снег только сошел, пошла я к Натальиванне, ну, спросить, может, работа есть, этих ребяток-то, помощников, которые бесплатно, давно не было, вот я и подумала…

— А я где был? — встрял Мура.

— А ты тогда животом маялся, — махнула на него рукой Шура. — Мы ж с Галей и ее хахалем колбасы с помойки от супермаркета натащили, да сырки там еще были, рыба копченая, хлеба хорошего полно! Помнишь, пировали? Всем — ничего, а ты… Штаны еще тогда выбросил — не добежал. Куда тебя к собакам?!

— Ну и?.. Шура, дальше что?

— Вот я и говорю, пришла, а она, ну, Наталья, с кем-то ругается. Думаю, подожду, села там на ящик, собаки-то меня знают, не гоношились. Слышу, стыдит их Натальиванна, а они бурчат, бубнят, потом орать начали что-то про деньги… Потом один, вроде бы главный у них, красивый такой, как артист из кино про Хюррем, угрожать начал. Говорит, если не согласишься по-хорошему и за деньги, сделаю по-плохому и бесплатно, все равно твоих блохастых тут не будет! А Наталья ему говорит про охрану, про запись какую-то, про полицию опять, потом сказала, что сам мэр этот ее приют поддерживает. Этот красивый засмеялся и говорит, да пусть хоть премьер, все равно будет так, как мне надо. И уехали они. Две машины большие черные, ну, джиперы, Мура их тоже видел потом.

— А дальше?

— Ну я подождала, хотела подойти к ней, а она в дом пошла и по телефону с кем-то разговаривала… Я ушла, потом пришла, а там уже ребята бесплатные прискакали, я и не полезла. А эти, на джиперах, еще приезжали. Я видела два раза. Но с того дня Наталья на ночь свет на заборе не выключала, даже добавила — больше фонарей стало, и нашего Ивана Петровича сторожить позвала. Ему быстро красивую такую бытовочку поставили — с туалетом внутри, с телевизором…

— Так вы у него про Хюррем смотрели? — Меня это не интересовало, но под бубнеж лучше думается.

Шура стала рассказывать, что про Хюррем она смотрела у Гали, с которой «по колбасу» ходит, ее хахаль телевизор старый приволок и к какой-то бандуре подключил, провода забросил на столб, вот теперь там они все и смотрят — иногда очень хорошо, с цветом, а иногда и черно-белым, но все смотрят…

Итак, Наталье угрожали. Есть свидетели. Возможно, разговоры она записывала. Видимо, обустроенная и облагороженная, с коммуникациями, территория приюта приглянулась кому-то на джиперах. И эти кто-то хотели выкупить землю, ликвидировать приют. Несмотря на то что Родионову поддерживает и городская, и республиканская власть?! Если поднять шум в СМИ и привлечь общественников, да при поддержке властей, можно ведь не бояться? Наталья и не боялась. Но освещение улучшила, наверное, и сигнализацию тоже, живого охранника взяла, создала ему человеческие условия. Вон Шура говорит, что, если б их всех позвала, пошли бы защищать Наталью, а джиперы в речку бы столкнули. Представив эту картину, я невольно усмехнулась. Шура заметила и расценила по-своему.

— Зря смеешься, — с досадой сказала она. — Наталья многим из наших помогла. Не только работу давала и платила честно! Вон, когда Лялька рожать начала, да тяжело так, с кровью большой, ее сынок Ильдарик к Наталье побежал, кричал, что мамка помирает… Так Натальиванна «Скорую» вызвала, заставила врача Ляльку в роддом отвезти! Не знаю, может, просто денег дала, а может, засовестила. Только Лялька родила девочку нормально и больше тут не появлялась, потом Ильдарик ящик пива притащил — проставился и тоже исчез куда-то. Говорили наши, что Наталья Ляльку на работу на птицефабрику пристроила, комнату ей с детишками дали.

— Значит, Наталья Ивановна не только собак спасала, но и людей…

— А то! Одного ж без другого не бывает: если ты к животинке добр, то добрый и к человеку, — оживилась Шура, но сразу пригорюнилась. — Многие наши Натальиванну добрым словом помянут. Говорили, она семью свою потеряла — муж и два мальчика на машине разбились…

— Две девочки, — машинально поправила я.

— Убили Наталью, — вздохнул Мурат. — Что теперь с собаками будет?! Разбегутся ведь, одичают…

— Ну да, а этот красивый, наверное, богач какой-нибудь, при власти, и ничего ему не будет. — Шура тоже вздохнула.

Почему они так уверены в том, что Наталью убили? Почему в этом уверена и Алька? Потому что мотива для самоубийства у Натальи не было! Гибель семьи пережила, спасала чужие жизни — и двуногих, и четырехлапых, чувствовала себя ответственной не только за собак, но и за людей, которые так или иначе кучковались рядом, финансовых проблем у приюта не было, медийная и государственная поддержка была… Зачем ей лезть в петлю, сделанную из собачьего поводка? Из поводка — глумление и демонстрация превосходства!

Стоп! Красивый, на кого-то из «Великолепного века» похож… А я-то думала, кого напоминает красавчик Тагир Закиев, представившийся другом Олега Резникова и перепутавший меня с Алькой?! Конечно, это же Малкочоглу Ба-ли-бей!