В 1935 году, исколесив Польшу в поисках лучшей жизни, семейство Михася Царыцы вернулось в город Турка, что в 140 километрах западнее Львова. Через день красавица Олеся, пятый ребёнок в семье, исчезла из дома.

Родители безучастно осмотрели сеновал, где за чтением польских глянцевых журналов проводила время их тринадцатилетняя дочь. Так же равнодушно, будто исчез не член их семьи, а приблудная собачонка, они опросили соседских мальчишек, что удили рыбу на пруду.

На том поиски девчушки, которую родители-то и своей не считали из-за её капризного нрава и категоричного отказа работать в поле, да и вообще жить интересами семьи, прекратились.

В тринадцать лет Олеся, несмотря на свой рост и грациозность дюймовочки, выглядела девицей на выданье. И ведь сватались!

Однако все сваты получали отказ — нужны ли ей были сыновья украинских холопов, еврейских ремесленников и мелких торгашей, коль скоро она мечтала выйти замуж за одного из отпрысков династии Ротшильдов!

Польские бульварные романы и фильмы, что крутили в Турке, звали в Варшаву, где другой, прекрасный мир, полный упоительных приключений, очаровательных знакомств и перспектив стать знаменитостью — достаточно лишь выйти замуж за богатого шляхтича.

Книги и фильмы сформировали в девчушке убеждение, что она должна жить в Варшаве, и только там! В грёзах она уже видела себя варшавянкой и панночкой, но никакой другой.

Во исполнение своей мечты о Варшаве для начала она бежала во Львов.

* * *

Первые месяцы пребывания во Львове, восточной польской столице, явились для Олеси сплошными мытарствами — ни жилья, ни сносной еды, не говоря уж о деньгах… Однако выжила!

В воскресенье Олеся пела по-польски у католического кладбища — там подавали хорошую милостыню, особенно красивым девочкам. А в будние дни отправлялась выпрашивать медяки — петь у православных церквей. И хотя там давали меньше, но и на том спасибо — лишь бы скопить денег и уехать в Варшаву.

…В ночлежке, куда сердобольная старушенция пристроила беглянку, все пятеро мужиков без роду и племени сразу положили на неё глаз.

Их попытки вступить с нею в физическую близость Олеся отвергла с порога, но однажды один из них выиграл её в карты и, подобравшись к ней спящей, задрал ей подол, а чтобы нагнать страху, припугнул ножом.

Во время борьбы, за которой исподволь наблюдали остальные вожделенцы, пьяный посягатель напоролся на собственный нож и тут же испустил дух.

В ужасе Олеся бежала с места происшествия.

Но куда податься? К кому прислониться?

Львов, казавшийся ей местом, преисполненным наслаждений и неги, показал себя совсем с другой — с кровавой стороны.

…В поисках пристанища и работы Олеся заглянула в Центральный Львовский собор и предложила себя в качестве продавщицы церковной утвари.

Староста собора, педофил со стажем, согласился взять её в штат торговкой цветами. За каждый десяток проданных на паперти букетов он обещал угол в своей келье и «богоугодные утехи», имея в виду интим.

Дело до богоугодных утех не дошло, ибо в первый же вечер, едва Олеся с корзиной цветов расположилась у основания Кафедрала, туда заглянул начальник львовского гарнизона генерал Збигнев Кшишевский.

Красота девчонки настолько поразила пожилого сластолюбца-волочилу, что он тут же принял решение взять её на содержание.

Десяток фраз по-польски, и генерал понял, что имеет дело с православной, да ещё и с самого дна — из социальных низов.

«Впрочем, — решил генерал, — вытащить этот бриллиант из навоза всё равно надо, ибо, если не я, так другой, более решительный лях заберёт этот драгоценный камень, невзирая на её веру и происхождение. Что же делать?

Матка бозка, что это я себе голову морочу?! — вскрикнул Кшишевский от осенившей его мысли. — Ведь её можно перекрестить в нашем костёле!»

— Деточка, послушай умудрённого жизнью человека — здесь не место для тебя! — категорично, как если бы всё уже было согласовано, заявил генерал. — Если ты доверишься мне, я введу тебя в высшее светское общество Львова. Но при двух условиях: если ты примешь католицизм, и мы обвенчаемся в костёле. Красивую жизнь я тебе гарантирую, слово генерала! Соглашайся, ибо второе такое предложение тебе никто не сделает…

— Я согласна… — прошептала девчонка.

* * *

В итоге Кшишевский, хорошо всё обдумав, пришел к выводу, что для него, истово верующего католика, будет лучше, если Олеся останется в православии. Это избавляло его ещё от одного греха: венчаться в костёле. Ведь он был уже венчан с католичкой, а повторный брак, как и развод, безжалостно карались Папским судом инквизиции, вплоть до пожизненного тюремного заключения.

Через две недели Кшишевский и Олеся обвенчались в сельской православной церкви близ города Дрогобыч. Вопреки яростному сопротивлению генерала, девчонка проявила характер и настояла на том, чтобы в свидетельстве о браке она была записана как Кшишевская.

Генерал бесновался в бессильной ярости, а Олеся Михайловна Царыца торжествовала. Ещё бы! Теперь по документам она значилась Олесей Михайловной Кшишевской!

…Венчание, как того требовали чрезвычайные обстоятельства, проходило в условиях повышенной конспирации.

Со стороны генерала свидетелем выступал его адъютант, со стороны Олеси — та самая старуха, что устроила её в ночлежку.

Скромность обряда бракосочетания генерал компенсировал обилием дорогих подарков, среди которых самым ценным был двухэтажный особнячок, который Кшишевский специально приобрел для свиданий со своей юной возлюбленной. Причем купчая была оформлена не на генерала, а на Олесю Михайловну Кшишевскую.

Чтобы украсить и как-то оживить вновь приобретенные апартаменты, генерал заказал самому модному львовскому художнику портрет Олеси во весь рост, на котором она была изображена нагой!

А чтобы гостям не пришлось напрягать зрение, обозревая совершенные формы лица и тела его тайной жены, над картиной была повешена огромная, о сорока свечах люстра золочёного богемского хрусталя…