В столичных правоохранительных органах долго и недобро вспоминали весну 1982 года. Дружно сошедший в апреле снег обнажил следы таких жутких преступлений, о которых не слыхивали и старослужащие.
За неделю в разных районах Москвы: в парке Сокольники, в лесопосадке у Химкинского водохранилища, у Борисовских прудов и в Измайловском лесу были обнаружены шесть обезглавленных трупов. Паника охватила руководство столичной прокуратуры — это же конвейер «висяков»!
Когда число трупов достигло 10 и «вражьи голоса» — закордонные радиоточки противника — стали буквально навязывать слушателям эпизоды из криминальной хроники столицы, все уголовные дела по фактам обнаружения «всадников без голов» передали в Комитет госбезопасности.
Обезглавленные находки продолжали поступать, и теперь уже начальник Управления КГБ по Москве и Московской области генерал-полковник Виктор Алидин схватился за голову, а сановники со Старой площади дружно подсели на валерьянку.
Из наиболее опытных розыскников Комитета сформировали оперативную группу, главой назначили меня. Произошло это воли моей вопреки, ибо розыск в круг моих служебных обязанностей не входил. Я, начальник Особой службы КГБ, занимался разработкой иностранных разведчиков из недружественных стран, действовавших в Москве под дипломатическим прикрытием.
Было так.
На внеочередном заседании Коллегии КГБ СССР обсуждались меры противодействия «вражьим голосам», что смаковали эпизоды столичного вандализма, сея среди населения панические настроения. Я рассматривал карту, где были отмечены места и даты обнаружения расчленённых трупов, как вдруг в памяти всплыла одна сводка Службы наружного наблюдения.
«Чёрт побери! — вырвалось у меня. — В феврале у Химкинского водохранилища, неподалёку от перекрёстка улицы Свободы и Химкинского бульвара, был задержан водитель военного атташе Франции, афрофранцуз Поль Мламбо Нгкука. Ночью на служебной машине он подъехал к бивуаку бомжей, гревшихся у костра, и затеял с ними драку. Вмешался проезжавший мимо милицейский патруль.
Когда иностранец приоткрыл дверь своей машины, оттуда выпрыгнул разъярённый пит-бультерьер и напал на стражей порядка. Пса пришлось пристрелить, бомжи разбежались, водителя не задержали, так как он предъявил дипломатическую карточку…»
Тут же кто-то из членов Коллегии предложил назначить меня начальником штаба по координации розыскных мероприятий. Да, у нас всегда так: проявил инициативу — исполняй! Стоило мне выказать осведомлённость в теме — получи должность и бразды правления.
Все дела объединили в одно, так как ряд признаков указывал на то, что отделение голов от тел совершалось одним лицом или одной и той же группой лиц, а оперативно-разыскному делу «ВУРДАЛАКИ» присвоили высший гриф секретности.
…В результате лабораторных исследований было установлено, что гильотинированию подвергались не трупы — головы отсекали у живых людей. В частности, об этом свидетельствовала запёкшаяся кровь в местах отделения головы от шеи. А так как трупы были найдены в местах традиционных стойбищ бомжей или, как их тогда называли, бичей — «бывший интеллигентный человек», — было выдвинуто предположение, что мы имеем дело именно с останками членов «Ордена вольных странников». При более тщательном обследовании трупов версия нашла подтверждение: убиенные были мужского пола и приблизительно одного возраста 45–50 лет.
Из социальной психологии известно, что в этом возрасте мужчины более подвержены всякого рода разочарованиям. Именно в этот период они наиболее активно пересматривают свои ценностные ориентиры, и те из них, кто оказались невостребованными, неожиданно для окружающих «срываются с якоря». Они, не будучи в силах противостоять натиску внутренней неудовлетворенности, покидают насиженные места и в поисках забвения отправляются бродить по свету, избрав анонимное существование.
В пользу этой гипотезы говорило также физическое состояние погибших: крайняя степень дистрофии, наличие у них различных кожных заболеваний, в частности чесотки и педикулёза. И, наконец, покойники не значились в списках людей, пропавших без вести. Причина до банальности проста — заявлений в органы внутренних дел об их исчезновении ни от кого не поступало.
Кстати, в вопросе о способе и об орудиях декапитации жертв эксперты разошлись во мнениях. Их можно понять, потому что ни голов, ни орудий найти не удалось.
Дело в том, что рваные края тканей шей покойников выглядели крайне изжёванными. Такие следы может оставить либо тупая пила, либо каменный топор. Вместе с тем на шейных позвонках были обнаружены борозды, характерные для острозаточенного орудия — ножа или бритвы.
Криминалисты, а вместе с ними и все мы, причастные к делу, терялись в догадках о мотивах и целях совершения преступлений — для чего понадобилось отделять, а отделив, похищать головы?
…Срочно потребовалась свидетельская база. Бросились искать бомжей — ан нет их!
Хотя после Олимпиады-80 и прошло два года, когда бомжи как чуждый элемент были отправлены за 101-й километр, они, напуганные усилением паспортного режима, стали обходить Первопрестольную стороной (вот и скажи после этого, что между ними не налажена связь!) либо, соблюдая конспирацию, залегли глубоко на дно.
По моему указанию московские сыщики предприняли беспрецедентные меры по поиску бомжей.
Отловили-таки парочку!
В предъявленных им гильотинированных трупах они опознали только одно тело, принадлежавшее «вольному страннику» по кличке «Карл Маркс». Кличку свою он получил за склонность к философствованию и за роскошную бороду-гриву. Однако большего выжать из отловленных бомжей не удалось, как ни бились.
Ни связей, ни контактов, не говоря уж о врагах и недоброжелателях. Их, как выяснилось, у бомжей просто не бывает, уж такие они люди. Да и люди ли они после этого?
…Не найдя правдоподобных объяснений фактам лишения бомжей голов (декапитации), мы пришли к заключению, что либо это дело рук маньяка-некрофила, либо членов секты вампиров, исполнявших какой-то неведомый нам ритуал.
Наблюдение за водителем военного атташе Франции тоже результатов не дало, хотя обложили его наружным наблюдением, как волка флажками. Мой сейф буквально распух от фото- и видео продукции, ему посвящённой. Но после инцидента в районе Химкинского водохранилища он никогда более там не появлялся, как, впрочем, и в других местах традиционных стойбищ бомжей.
Розыскное дело «ВУРДАЛАКИ» сдали в архив. Решение было принято ещё и потому, что с мая по ноябрь 1982-го в Москве не появился ни один «всадник без головы».
В салон вошла стюардесса и объявила, что до Парижа 5 минут лёта. Мы с женой выглядываем в окно, хотя понимаем, что ещё слишком рано. Светлане не терпится увидеть Эйфелеву башню, а мне — хмурые лица «топтунов» — сыщиков наружного наблюдения местной контрразведки, кто по долгу службы проверяет всех въезжающих, вплывающих или, как мы, влетающих во Францию иностранцев.
Света, моя последняя и бесповоротная любовь, знает, что я лечу в Париж не для развлечений, а для выполнения ответственного задания — встречи с особо ценным агентом.
Не знает она лишь того, как на Лубянке решался вопрос, составит ли она мне компанию в поездке и в каком качестве. Моим единственным и, как оказалось, неубиенным козырем стала ссылка на наш супружеский вояж в ГДР в 1978 году.
Тогда руководство Комитета решило приоткрыть «окно» на Запад. Да какое там «окно» — «форточку» для особо отличившихся опричников, чтобы они на заработанные непосильным трудом «кровные» могли приобрести тур в столицу какой-нибудь соцстраны Варшавского договора.
«Форточка», разумеется, через месяц захлопнулась, но меня со Светой счастливым «сквозняком» занесло в Берлин.
…Хотя в паспорте я под другой фамилией, но неисповедимы пути любой спецслужбы, — как знать, может, французам с помощью их друзей американцев удалось добыть мои истинные анкетные данные и подробности биографии, и теперь эти стервецы, крадучись по-кошачьи, будут преследовать меня повсюду!
Этим подозрениям есть основания. Уж больно долго они тянули с выдачей нам въездных виз. Впрочем, почему долго? Виза-то непростая — Шенгенская. Проверок миллион требуется.
Сегодня я, Олег Юрьевич Казаченко, полковник в отставке. Стоп! Может, это известно не только пенсионному Департаменту ФСБ, но и французам? Может, они потому-то и дали мне визу?
Тогда неминуемы вербовочные подходы, ведь французы осведомлены о том, что на полковничье пенсионное содержание в России можно питаться только в диетических столовых.
Но где эти столовые?! Их господин Лужков заменил «Макдональдцами». Нехило деньжат срубил, разрешив в 1989 году мистеру Кохану, владельцу Канадского отделения корпорации McDonald’s, размещать свои забегаловки в Москве. В Западной Европе их бойкотируют, потому что от этой продукции через 2–3 года почитателям фаст-фуда гарантирован гастрит.
С моим же избалованным деликатесами желудком никакой пенсии не хватит, чтобы регулярно покупать парное мясо на Даниловском рынке, курагу и зелень, я уж не говорю о фруктах, — на Черёмушкинском.
К чёрту! Париж — под крылом, ему мы с женой отдадимся без остатка, а удовольствия получим соразмерно выданным мне командировочным!
…Как известно, полковники КГБ, как и народные артисты, на пенсию не выходят — их ресурс считается бессрочным. Поэтому накануне поездки меня пригласили в Департамент контрразведки ФСБ и сам… не скажу, кто! — дал мне порученьице.
И я, подобно старому коню пожарной службы, откликнулся на сигнальный колокол и сразу возвратился в строй.
Правда, на ум пришли слова кардинала от шпионажа Аллена Даллеса: «Шпион ошибается только раз. В этом спорте повторные попытки не предусмотрены».
О сомнениях в своих силах я тут же поведал напутствовавшему меня имярек всероссийского значения, ведь путь разведчика порой усеян банановой кожурой, и лежит она на льду.
Однако он меня успокоил, сказав, что в практике коневодства бывшего СССР не было случая, чтобы старый конь испортил борозды.
Его игриво-ироничный тон придал мне наглости, и я, не мешкая, предложил в качестве «крыши» использовать мою жену Светлану. На том и сошлись.
Поручение я должен выполнить походя, играючи, при посещении заранее оговорённого музея — «в одно касание» я встречусь с дамой, специально для этого прилетающей в Париж из Штатов.
Дело в общем-то предстоит плёвое — забрать-отдать. Всего-то! Но когда тебе уже за шестьдесят, то за каждым столбом, в каждой проезжающей мимо машине тебе чудятся вражеские контрразведчики, вооружённые наручниками. Они звонят по мне!
Вся эта мура лезет мне в голову, когда мы со Светой бродим по Лувру. Я пытаюсь переключить своё внимание и оживляю в памяти бородатый анекдот об американце из Техаса, приехавшем на экскурсию в Париж.
«Вы знаете, — рассказывает он своим друзьям по возвращении на родину, — я осмотрел Лувр за пятнадцать минут».
«Как вам это удалось?»
«Вы же знаете, как быстро я хожу!»
Закрытая пуленепробиваемым стеклом мужиковатая Мона Лиза, исполненная великим Леонардо да Винчи так, будто писал он её, глядя на своё отражение в зеркале, не вызывает никаких эмоций. И что только находят в ней толпы японцев, постоянно окружающих этот остеклённый шедевр?
Может, только они и находят, а мы, европейцы, нет?
Холодный мрамор Венеры Милосской, наоборот, греет душу, но на ум идёт не возвышенное, а приземлённое: «во французском правительстве крала бы даже Венера Милосская, если бы у неё были руки».
Присмотревшись, я указываю жене на диспропорцию между головой Венеры и её торсом, не говоря уж о пышной заднице, и вновь разочарованные мы идём прочь.
Честно говоря, не будь рядом Светланы, я бы с ногами влез в шедевр Эжена Делакруа, в картину «Свобода», чтобы занять место рядом с полуголой бабой, которая с винтовкой и флагом убегает с баррикады от Гавроша.
Сдаётся мне, этот прохиндей овладевает бабами исподтишка, дождавшись, когда они захмелеют и заснут в укромном уголке таверны. В промежутках он появляется на баррикадах в жилетке и бухает в воздух из пистолета. Похоже, за этим делом его и подсмотрел Делакруа, незаконнорожденный сын великого дипломата-пройдохи и неуёмного бабника Талейрана.
«Лувр — не наш Эрмитаж, у нас богаче!» — понимающе переглянувшись, мы со Светой выносим вердикт и выходим на площадь, забитую туристами.
Суматошно мелькают видеокамеры и фотоаппараты. Греются на солнышке прикормленные голуби, которых хочется поджарить и сожрать.
Кстати, нигде в Париже такого блюда не найти, одни разговоры. Может, во времена старины Хемингуэя что-то и было, но теперь, увы…
Света локтем врезает мне в бок и взглядом указывает на старичка-иесусика. Тот, выйдя из туалета и напрочь игнорируя присутствие дам, отрешённо застегивает ширинку.
Я воочию убеждаюсь, что наши враги лгут, утверждая, что по этому признаку можно вычислить русских разведчиков. Да и где они? Кроме меня — никого.
…Медленно тащимся по Тюильри. Резиденция французских королей была предана огню активистами Парижской коммуны, а теперь на революционном пепелище разбит сад.
Едва живые выходим к Пляс де ла Конкорд, автобусы и автомобили лезут друг на друга — где же хвалёная французская галантность?
Тут было бы совсем неуютно, если бы на тротуарах не потрескивали весело жарящиеся каштаны, не разносился аромат кофе, смешанный с благовониями дорогих французских духов.
Наверное, здесь, на Пляс де ла Конкорд, Маяковскому пришли в голову строки: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва!»
Хотя вряд ли. Это место не могло навевать ему, подрядному глашатаю большевиков, презираемую ратоборцами-максималистами сентиментальность!
…В 1793-м на Пляс де ла Конкорд ещё раз была доказана безотказная действенность самого гуманного орудия Великой французской революции — гильотины.
Протеже большого человеколюба, врача по профессии Жюстена Гильотена, она лёгким дуновением ветерка снесла голову жены Людовика XVI, королевы Франции Марии Антуанетты.
Редчайший случай, когда человек наотрез отказывался от славы, более того — бежал от неё, а она то как полуденная тень шагала впереди, наводя ужас на встречных, то как тень полночная следовала за ним по пятам, наводя ужас уже на него самого…
Именно так и случилось с доктором, профессором анатомии, очень мягким человеком Жюстеном Гильотеном (Guillotine), чьё имя вручили орудию смерти — гильотине. А виной тому, как бы это ни выглядело парадоксально, — гуманность доктора.
В 1789 году Гильотен представил Учредительному собранию претенциозный проект реформирования французской пенитенциарной системы и придания ей большей гуманности. В частности, он предложил универсальный механический способ казни, исключавший ко всему прочему дискриминацию простолюдинов, коих довольно неуклюже вешали, по отношению к богачам и аристократам, коим относительно ловко рубили головы мечом или топором.
Доктор был не только носителем самой гуманной профессии, но и яростным противником мученических казней, потому-то и ратовал за механический способ умерщвления — молниеносный и наиболее безболезненный.
В ходе яростных дебатов предложение Гильотена наконец было принято и механическое устройство стало стандартным орудием умерщвления, а способ казни введён в Уголовный кодекс.
Впоследствии идею усовершенствовал секретарь Академии хирургии доктор Антуан Луи. Именно он стал автором чертежей, по которым в начале 1792 года изготовили первое рабочее устройство с характерным тяжёлым косым ножом. В честь создателя его окрестили «Луизон», или «Луизетта».
Как ни странно, но через некоторое время к «машине смерти» каким-то непостижимым образом прилипло имя Гильотена и, несмотря на все усилия его семейства, сохранилось навсегда.
Впрочем, наследники доктора сумели найти выход. В начале XIX века они отказались от фамилии «Гильотен», заменив её другой, которая до сих пор хранится в секрете. Такова плата за страх позора и отступные сомнительной славе!
Вопреки расхожему мнению, Гильотен не был обезглавлен посредством его механической тёзки, а умер от фурункулёза в 1814 году.
Гильотина стала первым «демократическим» способом казни и быстро вошла в обиход на всей территории Франции. По оценкам историков, за первые десять лет эксплуатации ножом «машины смерти» были обезглавлены 15 тысяч человек.
Со временем «секира Великой французской революции» была опробована и в других странах. Наибольшую популярность она приобрела и была принята на вооружение в Германии. Только в 1938–1945 годах нацисты применили её 40 тысяч раз, то есть каждый день в корзину скатывались 15 отрубленных голов!
Согласно оптимистичным выводам французских патологоанатомов (правда, не удосужившихся опробовать «косой нож» на своей шее!), «демократичность» гильотинирования заключается в том, что отсеченная голова остаётся в сознании всего лишь 5—13 секунд, в то время как жертва виселицы почти минуту осознаёт свою незавидную долю.
Исходя из этого, французские демократы не могли допустить, чтобы при исполнении смертного приговора над преступником в течение целой минуты глумлению подвергалось его человеческое достоинство. Железный аргумент в пользу гильотины. Правда, не без привкуса ханжества и лицемерия.
Стоп! Опять на память приходит всякая чертовщина. Гильотина, кровь, отсечённые головы. Когда, наконец, оставят меня в покое эти обезглавленные бомжи — дело «ВУРДАЛАКИ»?!
Ведь 10 лет минуло с тех пор, и на тебе — даже в Париже они меня нашли! А всё потому, что я с детства не привык оставлять какое-то начатое дело на полпути. Чёрт бы побрал эти домостроевские замашки!
«Забудь о “ВУРДАЛАКАХ”, выкинь их из головы, — говорю я себе, ты же — в Париже. Где эти гильотинированные бомжи и где ты?! Они — остались в прошлом, а ты со Светой исполнил, наконец, семейную мечту и прибыл в город, о котором Хемингуэй так великолепно отозвался, назвав его “Праздником, который всегда с тобой”. Ну, так и празднуй, чёрт возьми, времени-то судьбой не так уж много отмерено!..»
…Чтобы переключить своё внимание на что-то более приятное — себя тоже надо уметь обманывать! — мы входим в подвернувшуюся таверну, заказываем экзотический продукт даже для наших новоявленных олигархов и начинаем священнодействовать над мидиями по-провансальски, которые нам подают в эмалированных кастрюльках, горячих, как пламя всеочищающего ада, из которых они, мидии, торчат, раскрывши своё лоно.
Если «топтуны» из французской контрразведки наблюдают, облизываясь от зависти, как мы поглощаем мидии, то они нам, конечно, этого не простят — какую-нибудь каверзу устроят непременно. И будут правы, отомстив за устроенный нами сеанс садомазохизма…
Так, прочь из таверны!
Мы входим в какую-то анфиладу лавчонок, торгующих антиквариатом, дорогими безделушками, ранее принадлежавшими французским королям, их вассалам и завоёванным ими нациям и народам. Содержимое каждой лавчонки убеждает нас, что на долю всякого туриста, приезжающего в Париж, ещё хватает нераскрытых тайн.
Это ощущение усиливается, когда мы натыкаемся на галерею, где свободно — были бы деньги! — можно приобрести полотна всемирно известных художников Эдуарда Мане, Поля Сезанна, Ван Гога, Гогена и обожаемого Светой Тулуз Лотрека — подлинники!
Увы, на мои командировочные можно приобрести разве что запах этих картин.
Кстати, о запахах. Вчера у магазина «Самаритэн» какие-то развязные парень и девица, приняв нас за американцев, пытались всучить нам запаянные консервные банки, наподобие пивных, по пять франков за штуку.
Уверяли, что в банки закатан — ни много ни мало — воздух Елисейских полей. На банках по-английски были исполнены надписи: «весенний воздух», «осенний воздух», «утренняя свежесть», «вечерний бриз» и так далее.
Мы, не сговариваясь, замедлили шаг. Пройдохи оценили наш поступок со своей, коммерческой, колокольни. Я же просто искал подходящие слова, чтобы изящно, не по-американски, ответить на их притязания.
«Согласен, — наконец нашёлся я. — Воздух с Елисейских полей — это прекрасно, но я ищу консервированные экскременты апостола Петра!»
…Двигаясь мимо лавчонок, сплошь увешанных картинами мастеров разных эпох, от классицизма до постимпрессионизма, замечаем какие-то странные статуэтки, подсвечники и настольные лампы. Они вносят некоторый диссонанс в интерьер галереи и не могут не привлечь нашего внимания.
Подходим к прилавку и начинаем их рассматривать. Боже праведный, да это же настоящая кунсткамера, но как оформлена!
Шокированные мы молча смотрим друг на друга. Все выставленные на продажу предметы домашнего интерьера имеют заполненные жидкостью прозрачные полости, в которых находятся… Да-да, человеческие головы!
Прямо наваждение какое-то! Я от них бежал с Пляс де ла Конкорд и вдруг…
С чем боролся, на то и напоролся!
Голов, отделённых от туловища, целая коллекция: негритянские — цвета зрелого баклажана, с расплющенными носами, коровьими губами и курчавыми волосами.
Самурайские — жёлтые, с тремя волосинами вместо бороды и хищным прищуром щёлочек вместо глаз. На лбу у одной такой головы замечаю каллиграфически исполненный красный иероглиф.
Славянские — бородатые, разухабистые, испитые хари. Встретишь такую в ночи — враз обделаешься от избытка чувств…
Света — человек тонкий, она знает, какие ассоциации у меня могут вызвать эти головы, ведь когда-то я ей рассказывал о гильотинированных бомжах. А теперь она помогает мне взять в узду мои эмоции.
— Спокойно, Олежек, — ласково поглаживая меня по руке, говорит она, — больше юмора, ты же в Париже! Это всего лишь кукольные головки, надо к ним прицениться. Новый год на носу, тебе нужно позаботиться о подарках для друзей, так что — вперёд!
Головы выглядят вполне натурально, это — не мумии фараонов, выставленные в Эрмитаже. Черты лица не просто узнаваемы — они будто вырезаны из кости, нос губы, даже щербинка между передними зубами, всё — как и положено искусно сделанной кукольной головке, только большего размера.
— Светуля, — с готовностью откликаюсь я, — представь, как мы развесим пару-тройку таких головок для наших внуков на новогодней елке. Вот будет-то потеха для гостей!
— Если, конечно, ни с кем не случится сердечного приступа! — сухо отвечает Света. — Это же от лукавого или от мистера Хичкока, ты не находишь, дорогой?
Я гляжу на головы со смешанным чувством страха, отвращения и восхищения одновременно, не в силах оторвать взгляда. Они действуют на меня завораживающе.
Нечто подобное испытывают люди, стоящие у стеклянной перегородки, за которой струятся кобры, принимая предбросковую стойку.
Чёрт! Как всё-таки хороши эти головки, они — произведение искусства! Или они хороши, потому что выглядят слишком естественными? В моём воспаленном воображении опять возникают образы, казалось, задавленные глыбой прошедшего десятилетия.
Нет-нет, надо немедленно всё прояснить. Но ведь минули 10 лет. Ну и что? В контрразведке не бывает сроков давности — в атаку, Олег!
Наше заинтересованное отношение к выставленным на продажу головкам не остаётся незамеченным. Пожилой грузный мужчина с улыбкой, от которой тают снега Килиманджаро (вот у кого надо пройти стажировку нашим продавщицам!) и дежурной фразой:
— Что желаете, медам, мсье? — приближается к прилавку.
В таких лавчонках, как и в любом французском ресторане, завсегдатаем вы станете с первого захода, если, конечно, не будете экономить на своём имидже солидного клиента.
В ресторане надо дать обильные чаевые, в лавчонке — с первого жеста продемонстрировать свою неиссякаемую кредитоспособность. Ну, скажем, приобрести, не торгуясь, дорогую безделушку. Лучше пару. Этот способ — родной ключ к потаённым замкам сердец стоящих за прилавком торговцев.
Стоп! К этим уловкам надо прибегать лишь в том случае, если вы намерены вновь туда вернуться за чем-нибудь более существенным или что-то разузнать. Я — да, намерен разузнать!
…Против лома — нет приёма! А он — в правом кармане моих брюк. Театральным жестом я достаю перетянутый резинкой «пресс» баксов.
По сути — это «котлета» в долларовом исполнении. С двух сторон «пресс» обложен стодолларовыми купюрами, а между ними — однодолларовые. Хвала и слава американским казначеям — они позаботились о том, чтобы купюры разного номинала были одного размера! С помощью «котлеты» мы со Светой легко проходим за богатых туристов из Штатов.
Не подумайте плохого — на случай, если незнакомка из Штатов, с которой мне предстоит встреча, окажется в затруднительном материальном положении, меня снабдили, ну, о-очень кредитоёмкой золотой карточкой из тех, что «новые русские» веером рассыпают перед официантами и продавцами фешенебельных заведений.
«Котлета» — это наша домашняя заготовка, наше со Светой изобретение, секретное оружие, таинство семейного подряда, мы гордимся ею!
Она впечатляет. Мы видим, что наш собеседник готов решить участь своей богадельни, не отходя от прилавка. Хоть оптом, хоть в розницу.
Света лукаво смотрит то на меня, то на торговца, а я начинаю прессинговать его психику.
С помощью лавочника придирчиво выбираю безделушку подороже и, не торгуясь, небрежно швыряю зелёный «стольник» (выбранный амулет стоит 85 франков, это — около восемнадцати долларов) на прилавок.
— Простите, мсье, — раздаётся в ответ на ужасном английском, — мы не принимаем доллары. Вам необходимо поменять валюту. Я очень сожалею, мсье…
Мы со Светой переглядываемся. Во взглядах ирония: «сейчас, старик, ты будешь жалеть ещё больше!»
— Я понимаю, — отвечаю я с техасской небрежностью, — но если мы пойдём искать пункт обмена, у нас есть вероятность заблудиться, и, заблудившись, мы сюда не вернёмся, не так ли, мсье? Вы потеряете клиентов, а мы, между прочим, хотели бы ещё кое-что приобрести у вас… Да и вообще, нет правил без исключений, не так ли?
Моя наглость и намёк на то, что мы можем открыть кредитную линию, производят эффект. Лавочник безропотно выкладывает на прилавок амулет и сдачу в франковом эквиваленте.
Совсем ни к чему пересчитывать полученные деньги — мы же теперь подельники!
Сунув сдачу и амулет в карман, я невзначай оставляю на прилавке 100-франковую банкноту и, не мешкая, хожу с козырного туза: интересуюсь ценой (разумеется, в долларах) напольных часов. В полости маятника, заполненной жидкостью, влево-вправо мечется головка а ля Карл Маркс. Она крупнее и рельефнее остальных, кроме того, у неё такая роскошная грива-борода!
— Я очень сожалею, мсье, но эти часы не продаются, — произносит торговец, жестом фокусника смахнув 100-франковую банкноту с прилавка. — Они — наш торговый знак. Я очень сожалею…
Странно, но вот уже 10 лет все наши покупатели почему-то начинают с этих часов, не знаю, что и думать! Впрочем, голова в них действительно впечатляющая… Не угодно ли мсье взглянуть на этот чернильный прибор. В нём, правда, голова чернокожего, но тем не менее…
Намёк на мои техасско-расистские наклонности принят, а упоминание о сроке пребывания головы в часах разжигает тлевший в моей башке фитилёк воспоминаний. Там уже вовсю полыхает пожар, и виной тому голова «отца призрака коммунизма» в маятнике!
Я выкладываю ещё одну стофранковую купюру, которая, также как и первая, мгновенно исчезает под прилавком, и иду ва-банк:
— Неужели за 10 лет вы не сумели заказать себе ещё одни напольные часы с кукольной головкой? Верится с трудом! — тоном матёрого провокатора говорю я, а по спине в три ручья хлещет горячий пот.
— Это настоящие головы, мсье… Головы живших в недалёком прошлом людей. Поэтому-то они стоят очень дорого…
Внутреннее напряжение у нас достигло апогея — я это чувствую по тому, как крепко Света сжимает мою руку выше локтя, — но мы с напускным спокойствием выслушиваем лекцию о подготовке головок к предпродажной экспозиции.
При каждой многозначительной паузе визави я тут же выбрасываю на прилавок очередную купюру. Из тех, что получены мною на сдачу.
Фантастика — я волею случая оказался в нужном месте! Плохо другое: это должно было произойти ещё в 1982-м.
Сразу оговорюсь, мумифицирование человеческих голов имеет мало общего с работой специалистов, колдующих над телом вождя в Мавзолее, хотя в обоих случаях это очень долгий процесс, включающий множество трудоёмких операций. А в случае с головами в бутике ещё и смертельный риск, потому что в Мавзолее изначально обрабатывают мёртвое тело, а продаваемые головы накануне процесса мумификации должны быть непременно живыми.
…В отсеченной голове просверливается маленькое отверстие, через которое внутрь запускается особый вид муравьёв, пожирающих мозг. Чтобы эти прожорливые твари не добрались до кожного покрова и мягких тканей головы, в ноздри и уши вставляются специальные пробочки. Когда муравьи вычистят полость черепа, туда впрыскивают консервант, который обычно используется в моргах, чтобы воспрепятствовать процессу разложения.
— А-а, формалин! — хором восклицаем мы. В наших голосах сплошное разочарование.
— Не совсем! В него добавляется ещё целый букет трав, известных только одному человеку — Магу, который-то и руководит всем процессом…
— Затем полуфабрикат, — да-да, человек из-за прилавка так и сказал — «полуфабрикат»! — некоторое время, пока не размягчатся кости черепа, выдерживается в специальном растворе. При этом одновременно происходит стягивание, уменьшение всей кожной и даже костной структуры.
Как только кости черепа станут мягкими, наступает самый ответственный момент всего технологического процесса — необходимо удержать их от сплющивания, сделать так, чтобы они, скукожившись и значительно потеряв в объёме, сохранили форму головы.
За это отвечает человек, посвящённый в таинство всего процесса мумифицирования. Это — тот самый Маг. Он ко всему прочему обладает экстрасенсорными способностями. Накладывая руки на размягчённые головки, он направляет на них поток своих биоволн. Манипуляция, которую невозможно выполнить с помощью лазеров и компьютеров.
…По утверждению торговца, все маги-искусники — экстрасенсы с самым сильным в мире биополем. Маг будет прикладывать руки к головке до тех пор, пока она достаточно не затвердеет. Затем он осторожно будет прогревать её на пламени, втирать мази из экстракта алоэ и африканской ивы и долго сушить, пока она не превратится в ту изящную, почти кукольную головку, подобную тем, что мы сейчас наблюдаем.
Впоследствии головке предстоит постоянно находиться в жидкости-бальзаме, в состав которой входит несколько ингредиентов. Каждый из них в отдельности известен только одному человеку. Но рецепт всей смеси знает только Маг.
Искусство выделывания головок, именуемое на одном африканском диалекте нга-нгоро, передаётся по наследству от отца к сыну. Им владеют только в одном племени Центральной Африки…
— Но всего этого, мсье, можно достичь лишь при одном условии…
За этим следует многозначительная пауза и лукавый взгляд, устремлённый прямо мне в зрачки.
Я — парень понятливый. Сую руку в карман. О, ужас! — сдача иссякла. Делать нечего. Вынимаю «котлету» и решительно выдергиваю второй, последний «стольник».
Знал бы московский бомж по кличке «Карл Маркс», во что обходится нам его борода! Впрочем, я на собственном опыте убеждаюсь в правоте реплики Генриха IV: «Париж стоит мессы», ибо потраченная нами сумма — ничто в сравнении с той информацией, которой мы теперь располагаем.
Стодолларовая банкнота присоединяется к компании своих французских подружек в ящике стола, а торгаш, хитро подмигнув нам, раскалывается окончательно:
— Головы станут тем, что вы имеете честь лицезреть, лишь в том случае, если будут отняты у живого человека. Тогда кости черепа легко поддаются усадке и обработке, их даже можно слегка уменьшить в объёме, чтобы конечный, то есть товарный, продукт выглядел кукольной головкой…
Человек за прилавком, переводя взгляд с меня на Свету, пристально следит за нами, за эффектом, который должна произвести на нас его безоглядная искренность.
Я парирую, не моргнув глазом:
— То есть вы хотите сказать, что прежде, чем приступить к мумификации, надо произвести декапитацию не покойника, а живого и здравствующего человека?
— Именно так, мсье! — В голосе торгаша неподдельная радость.
Чему он радуется? Что мы так быстро научаемы и так спокойно реагируем на его признание или тому, что мы не помчались звонить в полицию?
— А как насчёт морали, нравственности? — упавшим голосом спрашиваю я.
— Видите ли, мсье, — тоном штатного лектора вещает торгаш, — я прожил долгую жизнь и разбираюсь в людях. Вы, как и ваша супруга, — не ханжа, это видно из вашего отношения к деньгам…
Буду откровенен до конца. В нашем мире немало людей, которые либо не могут, либо не хотят зарабатывать себе на жизнь. Они — никчемные наросты на теле планеты, которые необходимо удалять… Вместе с тем, много тех, кто, невзирая на цену, готов приобрести уникальный экзотический сувенир. Как вы, например…
Наше дело — удовлетворить спрос, а он довольно высок. Разве аморально приносить пользу, идя навстречу пожеланиям людей, удовлетворять их потребности?
Именно это мы и делаем! Надо сказать, мы преуспели — никто не в силах с нами конкурировать. Мы владеем монополией на изготовление и продажу мумифицированных человеческих голов…
…Теоретическое обоснование убийств изложено, мною и Светой усвоено, теперь — вперёд, к практической стороне дела.
— А кто те добровольцы, что кладут свои головы на алтарь вашего бизнеса? Если не ошибаюсь, вы находите их на всех континентах — у вас выставлены на продажу головы негров, монголоидов, европеоидов, наконец!
— Вы правы в одном, мсье, они — на всех континентах… Но они — не добровольцы. Они — дичь, за которой надо охотиться. А это дорого обходится охотнику, поэтому так высоки цены в нашем магазине…
— И кто же охотник?! — хором восклицаем мы со Светой.
— Вам повезло — мсье Поль Мламбо Нгкука идёт сюда…
Мы резко оборачиваемся и сквозь витринное стекло видим живописную пару.
Огромного роста негр с квадратной челюстью и взглядом случайно выжившего динозавра ведёт на поводке чинно ступающего пит-бультерьера. Размеренная и уверенная поступь двух зверей, знающих себе цену.
Пит-бультерьер — жуткое порождение человека, выкидыш селекции, исчадие злости, накопленной природой в добермане, в кавказской овчарке, в бульдоге, в ротвейлере и в… пуделе.
В природе пит-бультерьера преобладает один ген. Ген абсолютного зверства. Бывали случаи, когда они загрызали своих хозяев, вскормивших и выпестовавших их.
Да, этой гильотине хватит команды «фас», чтобы нужная голова оказалась в багажнике твоего автомобиля, ведь ты — водитель военного атташе Франции в Москве и владелец магазина экзотических сувениров в Париже.
— Теперь понятно, почему с началом лета 1982-го в столице перестали находить обезглавленные трупы бомжей — в мае господин Мламбо Нгкука по окончании служебной командировки убыл из СССР, — едва слышно шепчу я. — Стоп! Но милиционеры ведь пристрелили его пса…
— Ну и что? — так же шепотом отвечает Света. — Он приобрёл нового, головы-то по-прежнему в цене…