Сейчас бы попасть в какой-нибудь восходящий поток, и самолёту было бы гораздо легче взлетать. Такой поток нас бы сам на высоту заволок. Размах крыльев для подобного финта у моего аппарата подходящий, лётные характеристики отличные. Не планер, конечно, но мало в чём ему пустым, то есть без загрузки, уступит.

Какие только мысли не приходят в голову, когда земля настолько близко, что чуть не брюхом по ней скребёшь. Но потихонечку разогнались, и жить стало веселее, мысли сразу другие в голову пришли, более оптимистичные. Мотор перестал надрываться и захлёбываться разогретым воздухом, затарахтел весело и потянул нас вперёд.

И снова пришлось забираться высоко в небо, почти на пределе сил карабкаться выше и выше, пока вертикальная скорость не упала до ноля. Дышать стало тяжеловато из-за разреженного воздуха и нехватки кислорода в нём. Пока сидишь, ещё ничего. Но стоит начать шевелиться, и сердечко стучит чаще, старается количеством перекачанной по сосудам крови компенсировать нехватку кислорода.

Но я не доктор, мне в такие подробности погружаться не хочется. Просто забрались, подышали какое-то время натужно, подождали, пока заснеженные вершины величаво проплывут под крыльями, и потихонечку начали снижаться до комфортных ощущений. Вот как организму становится легко и свободно, так можно прекращать снижение и лететь дальше на этой высоте.

Но один немаловажный плюс здесь имеется. На такой высоте уже прохладно и отвратительный запах в кабине совершенно не ощущается. Да и после снижения на эту приемлемую высоту кабина ещё долго остаётся промороженной. Соответственно, и наш душистый груз тоже. Душистый – это потому, что с души от таких ароматов воротит, а не то, что можно себе подумать.

Да, и ещё один несомненный плюс – окна не покрываются инеем от нашего с полковником дыхания.

Константин Романович всё в окошко поглядывает, с карандашом и блокнотом не расстаётся, записи и зарисовки делает, даже изредка затвором фотоаппарата щёлкает. И правильно делает. Потом снимки проявит, фотографии отпечатает, карты откорректирует. Польза несомненная!

Ну а я стараюсь, чтобы в такие моменты машину не болтало. Правда, толку от моих стараний чуть – иной раз так тряхнёт, что бедняга высотомер с ума сходит. То вверх подкинет, то вниз швырнёт. Стрелка по шкале не успевает вращаться.

Весь полёт на руках, то есть пилотирую вручную, без бустеров, без электрики и гидравлики. Тяжело, но терпимо. Приходится то и дело себя одёргивать, чтобы не реагировать резко на турбуленцию, не дёргать ручку управления, каждый раз при попадании в зону болтанки действовать плавно и мягко, постоянно напоминая себе о хрупкости самолёта и его деталей.

Дальше пошли предгорья, стало легче. Основную зону болтанки проскочили, можно немного расслабиться.

Покосился на карту, в боковое окошко выглянул – под нами как раз тоненькая ниточка дороги вьётся. Сверху, кстати, отлично видно все тропы, дороги и караванные пути. Они же натоптанные, выделяются своим более светлым тоном на окружающей местности. Как будто кто-то на земле паутинку раскинул.

Кстати, каждый лучик или нитка такой паутинки обязательно приведёт путника или к жилью, или к воде.

Так, скоро река должна показаться. Места пойдут более обжитые, лететь веселее. Над горами тоже интересно летать, очень уж красивые они, горы. Но уж больно неприятно, если честно. Не дай бог, что с машиной случится, и придётся срочно садиться или прыгать… Как представлю, сколько потом нам до людей добираться, так сразу всё восхищение красотами улетучивается. И смотреть начинаю на эти хребты и заснеженные вершины сугубо с практической точки зрения. Например, в случае чего вон там имеется подходящая площадка для аварийной посадки, а вон там какая-то речонка протекает, и вроде бы коробочки жилья на склоне наблюдаются. Да, точно, жилья, даже мелкие зёрнышки пасущегося стада рядом с ними вижу.

А если прыгать? Если придётся, тьфу-тьфу, самолёт над этими вершинами покидать? Бр-р, не дай боже подобного счастья! Стоит только где-то далёко-далёко в глубине души появиться такому предположению, и сразу горы превращаются в хаотичное нагромождение камней и расселин, трещин и осыпей. Ну и прочей дряни, при приземлении на которую можно запросто переломать себе ноги. Да и не только ноги. Сколько подобных случаев знает моя память, замучаешься перечислять. Тут особая благодарность занятиям по ПДС, по парашютно-десантной службе…

– Сколько ещё нам лететь? – отвлёк от дум Изотов.

– Около полутора часов, – на секунду отвлёкся от контроля за показаниями приборов и ответил полковнику.

Откуда знаю? Так думы думами, а в полёте постоянно веду счисление пути, чтобы знать, где именно сию минуту нахожусь, в какой конкретной точке маршрута. Скорость и время есть, расстояние посчитать можно, а также обязательно периодически необходимо сверяться с картой для уточнения фактического местоположения и подтверждения правильности расчётов. Это не блажь, а жизненная необходимость. Поэтому отвечал, абсолютно уверенный в своих расчётах.

И прикусил язык! Сильный удар сотряс самолёт, словно по макушке кувалдой прилетело, даже зубы лязгнули. Хрустнуло жалобно дерево над головой, ощетинилось внутрь кабины острой щепой. Засвистел в мелких пробоинах воздух, по позвоночнику прокатилась ледяная волна страха. Это ещё что? И тут же память услужливо подсказала, что это может быть…

Самолёт просел, на мгновение показалось, что крыльями, словно руками, взмахнул. Сложатся или нет? Уже и к ремням левой рукой потянулся, чтобы от сидушки отстегнуться, даже рот раскрыл, чтобы то же самое Изотову приказать сделать, да удержался. И ремни в покое оставил. Рано нам прыгать.

Отринул в сторону страх, заставил мозг работать подобно вычислителю, превратил тело в бездушную машину. И сразу же начал действовать…

Бросил самолёт в левый крен со снижением, убрал обороты, ещё и педалькой помог быстрее в сторону уйти. Уже сообразил, что происходит.

Орёл ударил сверху прямо в центроплан, и это, я считаю, нам ещё повезло. Острые когти пробили фанерную обшивку потолка кабины, сжались, выдрали кусок и исчезли. И больше никакого серьёзного вреда не нанесли, не перебили лонжерон. Иначе верхнее крыло сейчас бы точно не выдержало, сложилось бы и телепалось над нами…

Самолёт управления слушается, ведёт себя обычным образом, ничего такого, что вызвало бы тревогу, пока не отмечаю…

Одновременно с этим кручу головой по сторонам, выискиваю источник опасности. На тревожные, испуганные крики Изотова не обращаю никакого внимания, да я их вообще не замечаю, они мимо меня проходят сейчас.

Чуть уменьшил вертикальную, очень уж резко и сильно отдал ручку от себя, то-то так быстро разогнались, тут же переложил аппарат в правый крен. И очень вовремя это сделал – слева молнией промелькнула огромная тёмная тень, ушла вниз. Повезло, что крыло не зацепила. Ага! Правильно память мне подсказала! Птички местные себя хозяевами неба над горами считают, конкурента на землю скинуть пытаются. О скольких подобных случаях в своё время слышать доводилось, а ещё больше читать, но самому столкнуться впервые довелось. Вот черти! Как будто неба им мало…

Ещё легонько поддёрнул самолёт, чтобы скорость не так быстро росла, и ещё разок из правого крена энергично перевёл аппарат в левый. Первым делом осмотрел полусферу с моей стороны. И ничего не увидел. А ведь эти твари по одному не летают, где-то второй должен быть!

Страшно не было, не до того мне сейчас. Страх позже придёт, когда из этой ситуации выберемся. Но где же второй? Где? Вон в стороне и ниже нас метров на пятьдесят первый мелькнул, тот, который мимо пролетел. Крылья растопырил, машет ими торопливо, широкие круги нарезает, вверх карабкается. Заберётся повыше и снова нападёт.

Словно по наитию толкаю ручку от себя, чёрт с ней, со скоростью, и заваливаю самолёт вправо. Так и пойду «змейкой», пока опасность не минует. Ещё и педалью помогаю ускорить манёвр.

Из правого крена перевёл машину в левый, продолжил снижение. Неужели ушли?

– Что это?! – в который уже раз пытается получить от меня ответ Изотов.

Наконец-то обратил внимание на крики полковника, бросил в его сторону короткий взгляд, улыбнулся:

– Это, Константин Романович, нас орлы атаковали. Вы там гляньте в окошко, где-то второй должен быть. Да кольцо отпустите, а то ещё ваш парашют в кабине раскроется. Что тогда делать будем?

– Что? – таращит глаза Изотов. – Какой ещё орёл?

Но кольцо тем не менее всё-таки отпускает. И страх в его глазах медленно тает.

Но я уже отвернулся и не слушаю полковника, у меня других дел хватает, чтобы на подобные вопросы отвечать. И скорость снова выросла, мы же так и продолжаем снижаться. Ручка уже легонько в руке подрагивать начинает, пора увеличивать тангаж.

Легонько и плавно тяну ручку на себя, одним глазом на приборную панель смотрю, на указатель скорости, вторым – в лобовое окно. Где второй орёл?

Огромная тень солнце закрыла, в кабине потемнело. Резко, рывком, увеличил крен ещё больше, дёрнул ручку на себя, тут не до плавности…

Остановилось мгновение, замерло…

Какой же он огромный вблизи…

Размах крыльев метра три, если не больше. Каждое перо из веером растопыренного хвоста отчётливо вижу. А эти изогнутые когтищи на выставленных вперёд лапах вот они, прямо за стеклом, рукой дотянуться можно.

Или мне так кажется. У страха, как говорится, глаза велики. Медленно-медленно надвигается на нас сверху этот чёрный силуэт, и так же медленно мы уходим, уходим в сторону. Если бы я не начал только что гасить скорость, то эта тварь нам бы прямо в кабину когти свои вонзила. Отчётливо понимаю, как он сейчас изо всех сил пытается направление атаки скорректировать, притормозить, довернуть на цель и… Не получается. Поздно уже. Разминёмся? Или нет?

Легонько дрогнул пол под ногами, брызнули чёрным облаком перья в стекло…

Не разминулись…

Миг, и снова солнце заглядывает в кабину. Впереди никого, лишь трепещет в потоке каким-то чудом зацепившееся за рамку лобового окна одинокое маленькое пёрышко.

Прислушиваюсь к звуку работающего мотора, стараюсь полной мерой прочувствовать вращение винта – не повредила ли его эта птица? И вроде бы всё хорошо, нет дисбаланса, вал не бьёт. А где мой напарник? Почему молчит?

Смотрю вправо, а Изотов в спинку кресла вжался, глаза зажмурил, да так и сидит. Хорошо ещё, что кольцо отпустил. Но зато в сиденье настолько крепко руками вцепился, что даже пальцы побелели. Впрочем, у полковника и лицо такое же белое. Понимаю, страшно. Я и сам испугался, честно говоря…

Ладно, нечего на него пялиться, а то глаза откроет, мой взгляд увидит, потом всю жизнь не простит мне своего страха.

Всё, после такого эти орлы точно больше не полезут на самолёт. Похоже, винтом одному из них знатно крыло попортил. Или хвост. Да какая разница! Главное, мы отделались лёгким испугом. А потолок залатаем…

Покрутился влево-вправо, осмотрелся по сторонам – далеко в стороне обе птицы. Уходят, похоже. Отвоевали своё господство в воздухе. Не без потерь, если по облаку выбитых перьев судить, но и ничего критичного, как я понимаю, не произошло. Оба крыльями равномерно машут, высоту набирают и в сторону своих любимых гор направляются.

Летите, летите… Кстати, надо бы и мне сориентироваться, а то ведь покрутиться пришлось знатно. Не удивлюсь, если в результате окажется, что мы с орлами сейчас в одном направлении летим. Да, так и есть, почти в сторону горного хребта.

Влево или вправо? В какую сторону крутить, чтобы поскорее на курс выйти? Взгляд на карту, вот он, хребет, вот где-то так по отношению к нему мы сейчас летим… Ещё раз глянул на горы, чтобы точнее определиться, и кивнул сам себе – не ошибся. Поэтому всё-таки налево…

Высота по прибору с учётом внесённой поправки около полутора тысяч метров. Ниже уходить не нужно, ориентироваться будет сложнее, выше тоже не полезу. Уже налазился – во как! Впечатлений полной ложкой хапнул. Хватит высоко летать. Сегодня точно хватит…

Сырдарья с её извилистым руслом чуть впереди, внизу – обжитая местность, поселений довольно много. Где-то там, на горизонте, Ташкент. Города пока ещё не видно, далеко, да и дымка мешает. А километров через тридцать, или через двадцать пять минут полёта уже, надеюсь, увидим впереди далёкие домишки этого центра цивилизации.

Вот как над Сырдарьей оказались, так мотор и остановился. Только что всё было хорошо, работал устойчиво, а над речкой взял и встал. И винт колом вертикально раскорячился.

– Это что? – недоумевает Изотов.

– А я знаю? – пожимаю плечами, насколько это можно проделать в ремнях.

– Так сделайте же что-нибудь! – требует полковник.

– Делаю, делаю, – соглашаюсь. – Не мешайте!

Высота полторы тысячи, под нами река, селений хватает, дороги тоже наблюдаю. Мотор? Под напором потока винт немного проворачивается, встаёт косо и снова замирает. Проверяю, открыт ли топливный кран. Знаю, что он открыт, но проверить всё равно нужно. С зажиганием та же история. Не в этом дело, а в чём-то другом. В чём? Подача бензина? Закончиться он не мог, если только птицы что-то повредили? Баки вряд ли. Топливопроводы? Тоже нет, они внизу, не в центроплане.

Гадай, не гадай, а придётся идти на вынужденную. Прыгать? Ещё чего не хватало при исправном самолёте. Ну, почти исправном. Он же летит, и летит неплохо. А с покиданием лучше и впрямь не спешить. Поэтому с чистой совестью перекрываю подачу топлива и выключаю зажигание.

А вот с чем нужно поспешить, так это с подбором подходящей для приземления площадки. Высота с каждой секундой уменьшается и уменьшается. Оглядываюсь на Изотова:

– Константин Романович, сейчас будем садиться. Проверьте ремни, уберите в сумку всё лишнее. Про фотокамеру не забудьте.

– Сейчас всё сделаю. – Полковник спокойно и без лишней суеты проверяет замки привязных ремней и парашютной системы, начинает прятать в свою сумку карандаши и блокноты.

Заканчивает и деловито спрашивает:

– Что мне дальше делать?

– Ничего, – улыбаюсь ему. – Сидите спокойно. Дальше будет моя работа.

За рекой селение на селении, идут одно за другим вдоль дороги. А правее что-то крупное, какой-то населённый пункт. Название замысловатое, чуть ли не по-узбекски русскими буквами написано. Да и какая мне, в общем-то, разница? Не в названии дело. Чем поселение больше, тем мне легче будет отремонтироваться. И связаться с Ташкентом, если что, из крупного города проще, чем из мелкого.

Плавно доворачиваю вправо, иду на окраину городишки. Полей под нами много, но на поле садиться нельзя. Это для местных единственный источник дохода, а порой и существования.

И у реки не хочу садиться. Там что по левому, что по правому берегу полно скота на выпасе, поэтому земля будет вся в ямах и рытвинах от копыт. Ещё хуже, чем в горах, без колёс точно останешься. Так что остаётся только один приемлемый вариант – садиться на дорогу. Благо она на всём своём видимом протяжении пустая. Используют и утаптывают её постоянно, поэтому ям и выбоин там не должно быть. Пыли – да.

Мотор молчит, на уши давит непривычная тишина. И даже свист воздушного потока через щели кабины и выдранный клок потолка не особо помогают. А ещё винт своей неподвижностью внушает тревогу необычностью.

– Мы точно сядем? – Не одного меня эта необычность давит, вот и полковник не выдержал.

– Точно! – киваю и улыбаюсь Изотову. Повышаю голос: – Да не переживайте вы так, Константин Романович, у нас отличный самолёт, мы и без мотора прекрасно приземлимся.

Полковник улыбается в ответ и отворачивается к окошку. Высота у нас уже около сотни метров «на глазок». На высотомер сейчас лучше вообще не смотреть, у нас «ноль» выставлен по Душанбе, а это аэродром горный, и давление там значительно меньше, чем здесь, на равнине.

Дорога под нами и впереди нас так и остаётся пустой, возможных помех в зоне видимости не наблюдаю. Это я домашнюю скотину имею в виду. Поэтому расчёт не меняю, целюсь в промежуток между пригородом и самим городишкой. Там как раз метров триста свободный участок.

Вертикальная у нас метра полтора, скорость по прибору восемьдесят пять, высота десять, идём над дорогой. Ниже, ещё ниже…

Здесь двигателем ошибки не исправишь, перетянешь ручку, потеряешь скорость и хряпнешься о земной шарик всей массой. А это больно, очень больно. Для самолёта. Ему и без этого сейчас плохо. Так что расчёт, расчёт и ещё раз расчёт. Особый случай в полёте – всегда экзамен для лётчика. Тут не только профессиональные навыки проверяются, но и морально-волевая, и психологическая подготовка…

Выравниваю и почти сразу же чиркаю колёсами по дороге. Касание получается мягкое-мягкое, словно в пуховую подушку нырнул. А я что говорил? Пыли здесь много, и она вся за нами сейчас будет клубиться.

Проседаем немного, как раз на толщину пыльного слоя, и дальше уже катимся по грунту. Недолго. Останавливаемся буквально метров через двадцать пять – тридцать. Сопротивление качению огромное, поэтому торможение получается эффективным и быстрым.

– Отставить! Сидите! – успеваю остановить Изотова.

Ишь, живчик какой. Уже успел и привязные ремни расстегнуть, и даже потянулся к замку дверки, открывать собрался. Вовремя успел его притормозить. Полковник оглянулся на меня в полном недоумении. Недоумение тут же сменилось раздражением, он уже и рот открыл, явно собираясь высказать нечто нелицеприятное по поводу моего запрета…

Тут-то нас и накрыло пылевым облаком. Неба не видно. Да я даже винт за лобовым стеклом не вижу. В кабине потемнело, но увидеть, как захлопнулся рот Изотова, умудрился. Ну и услышал, само собой.

Пылинки тяжёлые, поэтому темнота быстро рассеялась, и в кабину снова заглянуло солнце. Сижу, наблюдаю за тем, как струятся по стеклу пыльные змейки, стекают вниз, извиваются прямо как живые. Ну и одновременно ремни с себя скидываю. Всё, кажется? Осела пылюга?

– Вот теперь можно выходить, – развернулся лицом к полковнику.

– А сразу нельзя было объяснить? – желчным тоном пробрюзжал Константин Романович. – Зачем кричать было?

– Не успел бы, – улыбнулся краем рта. И что за человек? То нормальный, а то вдруг проявляется в нём вот этот снобизм. Насколько я знаю, не из аристократов полковник, но порой отчего-то начинает им искренне во всём подражать. Даже в брюзжании.

Из кабины выбрались одновременно. Только я на землю ступил аккуратно, сначала одну ногу опустил, потом только вторую. Вытянул из-за сиденья ветошь и прикрыл свою дверку, и правильно сделал. Потому что пыли оказалось действительно много, чуть выше ранта сапог. Ну а Изотов сиганул махом вниз и тут же громко зачертыхался.

Понятно. Он же сейчас весь с ног до головы пылью окутался. А дверку закрыл? Нет, конечно же. Пришлось обходить самолёт, стараясь аккуратно наступать и так же аккуратно поднимать ноги. Чтобы пыль не поднимать. Заодно самым внимательнейшим образом винт осмотрел, не повредила ли его клятая птичка?

С винтом всё хорошо, лишь облетел кое-где лак по самой кромке. Но это не страшно. Похоже, нам сегодня здорово повезло…

Хлопнул правой дверкой, оглянулся на убежавшего по своим делишкам полковника, вернулся назад и поднял створку капота. Ну и что тут случилось? Всё же есть у меня подозрение, что из-за клятой птицы мотор у нас остановился. С топливопроводом вряд ли что могло случиться, всё-таки он понизу проходит, да и бензином в кабине не пахло. А вот перья могли попасть туда, куда им никак нельзя было попадать.

И точно, сетка воздухозаборника была плотно забита коричневым пухом. Пришлось счищать эту образовавшуюся плотную массу. Настолько плотно спрессовалась, что на войлок была очень похожа.

Пока возился с мотором, вернулся Изотов, вопросами любопытными доводить стал. А у меня же руки в пуху, да и не только руки. Под капотом его много оказалось, через жалюзи от души набилось. Удивляюсь, если орёл столько пера потерял, как он ещё летал?

Пока более или менее подкапотное пространство очистил, пока все соединения на всякий случай проверил, пальцами прощупал, со стороны поселения первые любопытные подтянулись. Лопочут что-то между собой, но ни к самолёту, ни к нам не приближаются. Держатся поодаль, полковничьего мундира опасаются.

А нет, не совсем опасаются. До меня разговор донёсся. Строгий голос Изотова я узнал, а вот другой подобострастный интересен своими необычными масляными нотками. Удивило не это, а то, что разговор собеседники вели на русском языке.

– Константин Романович, что там? – вылез из-под капота.

– Местный начальник полиции пожаловал, – отозвался полковник.

– У меня всё готово, можно запускаться.

– Погодите минуту, я указания господину приставу дам…

Пришлось ждать, пока местный чиновник любопытных горожан с дороги сгонит. Потом запустили мотор, запрыгнул в кабину Изотов. Поддал газку, на слух проверил работу мотора и уже уверенно увеличил обороты до максимальных. Удивился, когда увидел улепётывающих со всех ног в сторону от дороги местных жителей. И сразу же сообразил – это они под поднимающуюся за нами пыль не хотят попадать!

Взлетели почти сразу, и толстый слой пыли на дороге не сильно увеличил длину разбега. Топливо мы уже хорошо так выработали за время полёта, самолёт стал легче, поэтому и оторвались от земли метров через тридцать, если не меньше. И в набор полезли резво. Так что над окраинными глиняными домишками прошли с приличным запасом по высоте. Но высоко забираться не стал, запрыгнули в самом буквальном смысле на триста метров, и хватит. В процессе набора довернул влево на девяносто, занял курс двадцать градусов. Пока так пойдём. Расстояние до Ташкента где-то на час полёта, поэтому точно не промахнёмся…