Замерли трибуны, тишина плотным покрывалом окутала ипподром. И в этой вязкой тишине стрекотал высоко вверху самолётик, летела к земле маленькая фигурка с развевающимся на шее длинным белым шарфом.

Спохватились, опомнились фотографы, защёлкали затворами фотоаппаратов, засверкали магниевыми вспышками, засуетились. Кому ужас и трагедия, а кому сенсация и заработок.

Тело глухо шлёпнулось, подпрыгнуло, от сильного удара отлетела и запрыгала по полю круглая голова в лётном коричневом шлеме, покатилась в сторону трибун. Налетевший порыв ветра подхватил освободившийся белый шарфик, закрутил его, приподнял над землёй и понёс в том же направлении. Похоже, именно это и доконало окончательно изнеженный столичный бомонд, обмороки среди дам и девиц пошли один за другим, заметались над ними кавалеры, засуетились. И суета утонула в водовороте бросившейся к месту падения тела разгорячённой публики. Оцепление смели, словно его и не было, да господа полицейские и сами находились в шоке и не сразу среагировали на единодушный порыв толпы. А потом уже и поздно было что-то делать, нужно было смотреть в оба, чтобы самих не сбили с ног и не затоптали.

Анна Алексеевна Катанаева, в отличие от некоторой части пришедших вместе с ней подруг, в обморок не упала при виде вывалившейся из самолёта фигурки. Мужественно держалась, крепко сжав в кулачки пальцы и прижав руки к груди. И даже не дышала, лишь шептала что-то белыми как снег губами. Содрогнулась, когда фигура ударилась о землю, но глаза не прикрыла. Отключилась, когда оторвавшаяся голова мячиком запрыгала по полю…

В царской ложе в обморок падать никто не стал, не по чину. И даже потом удержались. Хотя запах нюхательной соли витал в воздухе и был настолько густым, что даже поднявшийся ветерок не смог унести его прочь. Его величество с непроницаемым выражением лица не сводил глаз с прыгающей по полю головы лётчика, и лишь когда она остановилась у беговой бровки и замерла там чёрным мячиком, откашлялся и нарочито спокойным и равнодушным голосом произнёс:

– Почему нет крови? Разве это нормально?

Александру Александровичу даже оглядываться не понадобилось на порученца. Первым среагировал, на удивление его величества, лейтенант Фогель, свитский офицер тут же ссыпался вниз по лестнице, громко протарахтев каблуками начищенных сапог, придерживая на бегу саблю рукой.

Небеса сразу же отреагировали, с новым порывом ветра пошёл сильный снег и буквально в мгновения укрыл, припорошил землю. Даже место падения тела с трибун невозможно было рассмотреть в этой белой снежной круговерти.

– А ведь и впрямь нет крови, – проговорил вполголоса находящийся тут же на трибуне Александр Ильич Пантелеев, начальник Отдельного корпуса жандармов.

– Так разберитесь, в чём дело. – Император не повернул головы в его стороны, но раздражением от него ощутимо плеснуло.

– Это дело полиции… – возразил Пантелеев и замолчал, наткнувшись на внимательный взгляд государя. – Слушаюсь, ваше императорское величество. Сей же час распоряжусь выяснить.

– И немедленно доложить. – Холодом в голосе императора можно было рыбу замораживать. А уж взглядом…

– Слушаюсь, – коротко поклонился генерал и отступил назад. Развернулся, подошёл к выходу и подозвал старшего офицера из своих, из жандармов. Отдал необходимые распоряжения, но возвращаться на прежнее место не стал, остался у входа…

Впрочем, мощный снежный заряд стих так же мгновенно, как и налетел. А когда немного развиднелось, когда видимость улучшилась, тогда и стало понятно, что полиция всё-таки справилась с заполонившей поле толпой и кое-как оттеснила зевак в сторону от места трагедии.

Успевшие прийти в себя дамы жадными глазами вглядывались в сторону поля, находили лежащее на белом снегу безжизненное тело и тут же отводили свои взгляды в сторону или вообще отворачивались в испуге. Ненадолго, потому что болезненное любопытство оказывалось сильнее, брало верх над чувствами и приличиями. Ещё бы, о такой трагедии в столичных салонах долго будут говорить.

Тут и Фогель вернулся. Прошёл к императору с непроницаемым выражением лица, наклонился и прошептал ему что-то коротко на ухо.

– Что? – отстранился Александр Третий. – Вы уверены?

– Так точно! – выпрямился лейтенант.

– Чёрт знает что! – в свою очередь чертыхнулся император и отмахнулся на недовольство супруги. А лейтенанта жестом попросил замолчать.

Потому что внимание всех присутствующих в этот момент было привлечено к только что поднявшемуся на площадку жандарму. Точнее не к нему самому, а к цветастому платку в его левой руке. В этот женский платок было завёрнуто что-то круглое, и понятно, что именно.

Жандармский офицер передал узелок Пантелееву, проговорил ему что-то тихим голосом и, получив разрешение, спустился по лестнице.

Александр Ильич же, развернулся с гордым видом и направился к государю бодрым шагом.

– Вот, – протянул ему узелок.

– Что это? – нехорошо прищурился Александр Александрович.

– Голова, – выпрямился Пантелеев, удерживая узел на вытянутой руке.

– Вы с ума сошли, генерал? – возмутилась Мария Фёдоровна. – Принести сюда такое. Здесь же дети!

– Да вы только гляньте, что это такое, – принялся развязывать узел Пантелеев. Да не удержал генерал свёрток, вывернулся из пальцев уголок платка, вывалилась голова и упала на пол. Вскрикнули впечатлительные барышни где-то за спиной царственной четы, побледнели Ксения с Ольгой.

– Вот! – Жандарм подхватил с пола голову за волосы и выставил перед собой на вытянутой руке. – Прошу, ваши величества. Вы только гляньте на это.

Голова пучила круглые нарисованные глаза и, казалось, издевательски при этом подмигивала.

– Прекратите! – остановила генерала императрица и опустила глаза, потом и вовсе отвернулась в сторону. – Немедленно уберите ЭТО прочь!

– Да вы только гляньте, это же форменное издевательство, – не успокаивался генерал и сдёрнул с удерживаемой в руке головы шлем и очки, выставляя на всеобщее обозрение нарисованную на дерюге физиономию и торчащую во все стороны солому из разошедшихся швов на темени.

– Александр Ильич, настоятельно прошу вас сейчас же убрать прочь эту гадость, – нахмурилась Мария Фёдоровна, продолжая при этом смотреть куда-то на поле…

– Да, Александр Ильич, право слово, не нужно было этого делать, – укорил генерала император. – Унесите это.

И, не обращая никакого внимания на растерявшегося жандарма, постарался успокоить супругу, мягко взял её за руку и обернулся к порученцу:

– Немедленно доставить ко мне этого… Этого… Этого… – Легонько пожал женские пальчики своими, нахмурился и усмехнулся. Наконец-то подобрал нужное определение. – Авантюриста!

И кивком головы указал растерявшемуся генералу на выход. Ещё и грозно нахмурил брови, поторапливая тем самым явно замешкавшегося жандарма.

– Кого доставить? – удивилась Мария Фёдоровна. Осторожно высвободила руку, на мгновение задержав кончики пальцев в мужниной ладони и при этом нежно и незаметно её погладила, бросила быстрый взгляд на заснеженное поле, на присыпанное снегом тело, или уже не тело, а всего лишь чучело, вокруг которого господа полицейские продолжали держать оцепление, и отвернулась. Мельком оглядела нахохлившуюся, притиснувшую к груди руки растерянную Ольгу, плотно прижавшуюся к Александру и явно испуганную Ксению. Ещё раз глянула на поле, нахмурилась и спросила: – Он же… Да как же это?

Замолчала, подняла глаза и наконец-то нашла в себе силы рассмотреть предмет в руках Пантелеева. Сжала губы в тонкую ниточку, нахмурила брови. Пантелеев отступил на шаг назад, настолько сердитым было в этот момент выражение лица императрицы.

– Как сядет самолёт, лётчика сразу ко мне, – повторил для порученца император, оглянулся на семью и поспешил успокоить своих девочек: – Да не он это, не он…

И уже в спину удаляющемуся прочь Фогелю во весь голос сказал:

– И поле от посторонних освободите! А то этому… – Александр Александрович замялся, нахмурился, глянул вверх, где всё это время так и продолжал наматывать круги тарахтящий аэроплан, и вдруг еле заметно улыбнулся, – приземлиться некуда будет.

И, как бы про себя, договорил:

– Обо всём самому думать приходится.

Про себя, но все окружающие эту фразу отлично расслышали. А император оглянулся на детей и вдруг весело подмигнул им:

– Это наш авиатор таким экзотичным образом урок всем нам даёт, показывает, что в полётах обязательно нужно привязные ремни использовать и ни в коем случае не пренебрегать индивидуальными средствами спасения. Так называемым парашютом, изобретением господина Котельникова. Так что все живы, а там, – взглядом указал на поле, – обыкновенное чучело лежит, для реализма в форму обряженное. Задумка неплохая, но исполнение оставляет желать лучшего. Мальчишка! Нашёл где, а главное, перед кем шалить. Придётся его за подобную недопустимую шалость наказать.

Постепенно поле освободили от взбудораженного таким происшествием народа, разряженная и немного помятая публика вернулась за оцепление, и скоро на трибунах воцарилась прежняя тишина. Ну как тишина? Шум и гомон переполненных впечатлениями и эмоциями зрителей никуда не делись. Гул над стоячими местами для простых горожан, чуть более сдержанно переговаривалась между собой чистая публика, и даже на центральной трибуне для высшей аристократии можно было увидеть активно обменивающихся впечатлениями дам петербургского света.

Про чучело уже все узнали, вот и не стихали разговоры на ипподроме среди обманутых в своих «лучших» ожиданиях горожан. Для кого-то предупреждение и трагедия, а для кого-то развлечение…

Разговаривали, но глаз не сводили с кружащегося над головами самолётика. Словно ждали чего-то. И ожидание это оправдалось. Ещё одна чёрная фигурка отделилась от самолёта и полетела вниз.

Ахнули трибуны, колыхнулась стоящая толпа, отшатнулась от оцепления, прижалась к трибунам.

– Господи, опять, – вздохнула Мария Фёдоровна и крепче ухватила за руку мужа.

* * *

Задумка казалась великолепной – к подобному происшествию не только внимание всей столичной прессы будет обеспечено, но и профессионалы наверняка задумаются. А как до дела дошло, то исполнение подкачало. Справиться с тяжелым чучелом, равным весу среднего человека, своими силами в кабине было очень трудно. Ну не хотел этот мешок с рукавами из кресла вываливаться, и всё! Упирался, собака дерюжная, за всё цеплялся.

И сидящий за моей спиной Котельников ничем не мог помочь, только мешался, пропихивал между сиденьями руки в тщетных попытках хоть как-то приподнять тяжёлый манекен. Пришлось вежливо рявкнуть на артиста, бросить управление, наклониться, насколько ремни позволили, вплотную к моему своеобразному пассажиру, и только тогда дело сдвинулось с мёртвой точки. В общем, хорошо так поднапрягся. Но если бы перед этим не завалил самолёт в крутой крен со снижением, то и тут бы ничего не получилось.

А так вес уменьшился, появилась боковая составляющая, и мой груз осталось только приподнять и подтолкнуть, направив за борт по нужной траектории, что я благополучно и сделал.

Зато какое облегчение испытал, когда над обрезом кабины ноги чучела в хромовых сапогах мелькнули. Вытер рукавом куртки выступивший на лбу пот, плюхнулся обратно в кресло, поймал плавающую из стороны в сторону ручку управления и выровнял самолёт. Хорошо, что скорости пока невеликие и машинка получилась устойчивой. Сама по себе по прямой летать может, главное ей в этом не мешать.

Заложил спираль со снижением и наблюдал за падением чучела. Даже показалось, что шлепок услышал. Разумом понимаю, что подобное невозможно, но воображение вовсю расстаралось, ну и нарисовало всё происходящее в мельчайших подробностях. Аж передёрнуло, ремни в плечи врезались, до того ясно себе эту картинку представил.

А уж когда любопытствующая толпа с трибун на поле хлынула, тут и воображения не понадобилось. Муравейник разворошенный напоминает, вот что. Накинулись на добычу, черти, так и вьются вокруг упавшего тела, бр-р, так и лезут к нему. И на полицейское оцепление никакого внимания не обращают. Да я вообще в этой толпе блюстителей порядка не вижу. Ну и где они, хранители благочиния?

Перевёл самолёт в горизонтальный полёт, встал в левый вираж, кружу над ипподромом, вниз поглядываю. Да что поглядываю, я глаз с разворачивающего там действа не свожу. Даже умудрился заметить мельком брошенный в мою сторону взгляд его императорского величества. Ну, это я так думаю. По крайней мере, голову вверх его величество точно задирал. Удивился количеству упавших в обморок барышень, и вот только теперь задумался, а правильно ли я поступил. Может, не нужно было настолько кардинально решать эту проблему? Проблему с привлечением внимания к нашей продукции? Ну и, само собой, к безопасности лётной работы.

Как пришла мысль о поспешности, так и ушла. Хуже точно не будет, а лучше станет наверняка. Непростые проблемы требуют не менее трудных решений. Поэтому всё я сделал правильно. Не ждать же, когда где-нибудь кто-нибудь из кабины на самом деле в азарте возьмёт да и выпадет? Так, глядишь, и Арцеулов уцелеет, и много кто ещё…

Оглянулся назад, на ещё одного пассажира. А у артиста лицо белее снега. Вот же жесть! У него же воображение сейчас на полную катушку работает! Наверняка себя на месте чучела представляет, в цветах и красках видит, как это не чучело, а именно он на поле шмякается. А ведь ему сейчас прыгать предстоит!

– Глеб Евгеньевич, перебирайтесь вперёд! – кричу Котельникову. Не слышит меня, всё вниз, на поле смотрит. Пришлось покричать ещё разок. О, услышал.

– Что? – наконец-то отзывается артист, переводит взгляд на меня.

– Вперёд перебирайтесь! – Ещё и жестом показываю, что ему сделать необходимо.

– Да, да, сейчас, – отзывается компаньон и начинает суетливо копошиться. Вижу, как мелко подрагивают руки артиста, но ничего поделать не могу. Тут или отменять задуманное, или он всё-таки пересилит свой страх и сможет взять себя в руки.

Зацепляется руками и ногами за всё, что только можно, даже умудряется несколько раз мне на правое бедро ногой наступить. Молчу, понимаю, ещё и поддерживать его пытаюсь, подталкиваю на пассажирское место. Управление, правда, пришлось левой рукой перехватить, ну так для меня разницы особой нет, какой рукой за ручку держаться. Зато Глеб Евгеньевич наконец-то утвердился на правой чашке.

– Не передумали? – наклоняюсь и кричу ему в ухо. Погромче, чтобы в чувство привести.

– Что? – поворачивает бледную физиономию ко мне артист и недоумённо хлопает глазами. Тут же соображает, приходит в себя и начинает суетиться, натягивать на плечи подвесную систему парашюта. – Ни в коем случае! Сейчас всё сделаю, погодите минуточку.

Человечище!

Помогаю ему свободной рукой, поправляю лямку на левом плече, подаю ножной ремень и контролирую процесс. Мало ли, ошибётся от волнения? Сколько бы раз мы с ним ни отрабатывали этот процесс, сколько бы раз ни репетировали на земле покидание самолёта, но тренировка – не реальность, здесь всё по-другому. И ошибкой жизнь служит. Поэтому контроль и ещё раз контроль. С проверкой.

– Всё, я готов! – разворачивается в мою сторону корпусом Глеб Евгеньевич.

Смотрю вниз, на поле. Там как раз разогнали толпу. Значит, можно прыгать. Ветер я определил, сейчас развернусь, отойду чуток подальше и встану на боевой курс. Как раз ветром парашютиста на поле и отнесёт.

– Приготовиться! – кричу. Можно и не кричать, но подстегнуть артиста не помешает. Вон как собрался и решительно из кабины полез.

– Пошёл! – сильным толчком ещё и подталкиваю его в… Будем считать, что в спину. Только ноги мелькнули.

Тут же ухожу в сторону, заваливаюсь в крен и иду по кругу, наблюдаю за летящей вниз фигуркой. Оплошает или нет. Ведь не только у него, но и у меня вся жизнь сейчас на карту поставлена.

Есть открытие! Наполнился купол! Вздохнул полной грудью. А ведь я всё это время не дышал, переживал за артиста.

Круг над полем, ещё один. Со снижением, чтобы весь процесс наблюдать. Поэтому и приземление парашютиста хорошо разглядел. Сколько ни отрабатывали мы с Глебом Евгеньевичем этот момент, а, вопреки моим рекомендациям, не стал Котельников на бок падать, удержался на ногах. Зато грамотно погасил купол. А дальше я уже ничего не видел, снова на поле бросилась публика. Ан нет, увидел взлетающего над толпой артиста.

Что ж, придётся ещё какое-то время покружиться над полем, пока восторги не улягутся.

А садиться на поле, как намеревался сделать после приземления парашютиста, не сел, просто не смог. Некуда было садиться. Если только на головы набежавшей публики. Вот и кружил, периодически контролируя остаток топлива в баке и прикидывая, хватит ли мне бензина, если придётся уходить на запасной аэродром.

О! Наконец-то свершилось! Кому-то из начальства, я даже догадываюсь, кому именно, пришла в голову светлая мысль отдать приказ навести на поле порядок. Вот и господа полицейские показались, организовались и потихонечку, помаленечку принялись народишко любопытный выдавливать назад, на трибуны.

Сначала на руках отнесли к трибунам Котельникова, это я отлично рассмотрел. Даже увидел, как торжественно за ним несли парашют, словно шлейф. Он ведь то ли забыл, то ли не до того ему было, но подвесную с себя не скинул.

Потом очистили поле, отогнали жадную до зрелищ публику за беговые дорожки, выставили поваленное ограждение. Можно садиться. Но не сейчас. Не забыл я взгляд императора в мою сторону. Поэтому под занавес покручусь немного, выполню показательную программу, глядишь, и отпустит государя.

Змейка, восьмёрка, почти боевой разворот с полубочкой и переводом самолёта в пикирование. Разогнал скорость, вывел из пикирования низко-низко, ниже верхушек деревьев. Каюсь, увлёкся, на зрителей сработал. Не без расчёта, конечно, но с выводом подзатянул немного. Поэтому сразу потянул ручку на себя, пошёл в резкий набор под восторженные крики довольной публики, прислушиваясь к потрескиванию лонжеронов. А может, то мне показалось, и на самом деле нигде ничего не потрескивало, просто ветер шумел в расчалках и подкосах. Выполнил горку, завалил аппарат в левый крен и отдал ручку от себя, заскользил вниз, завертелся в крутой спирали.

Дальше горизонт, площадка и заход с разворота. Коснулся земли точно напротив «Т».

Ну а то, что посадочным знаком послужило неубранное чучело, так что? Оно же так знакомо грабли в стороны раскинуло, самой маковки нет, по плечи её оторвало, нижние конечности вытянулись и вместе лежат. Кто сказал, что не «Т»? То-то.

Оставляя на поле чёрные на белом колеи, самолёт подрулил к месту стоянки и там остановился. Весело фырчавший мотор сбросил обороты, чихнул и замолчал. А мне из кабины как-то вылезать не хочется, очень уж хмурые лица у набежавших и окруживших самолёт жандармов. И Изотов куда-то запропастился. Оглянулся по сторонам, нет нигде моего ангела-хранителя. Наверное, Котельникова охраняет, от лап возбуждённых зрителей спасает. Эх, погорячился я с этой двойной демонстрацией, не нужно было этого перед царской семьёй делать. А с другой стороны, нужно. Благодаря этому присутствию здесь и прессы много, и публики благородного сословия полным-полно. Так что резонанс обеспечен. Теперь нужно правильный тон этому резонансу задать. Где тут журналисты?

Поманил мнущихся за жандармскими спинами фотографов, покивал довольным и засуетившимся репортёрам, принял горделивую позу. Защёлкали затворы фотоаппаратов, засверкали вспышки. Вот и моя толика славы подоспела…