Никакого отдыха не получилось. Единственное, что вышло, это переодеться после приёма в рабочую одёжку, ту, что попроще, и с ходу рухнуть в дела. Не окунуться, не приступить, а именно рухнуть. С маху, с лёту! Нужно было всем всё сразу и желательно побыстрее. Как это всегда и бывает. В общем, началось в колхозе утро. Машину никуда не отпускал, поэтому помахал на бегу домашним ручкой, предложил отцу все расспросы отложить до вечера, и был таков.

А ещё нужно было новый мундир построить. Или пошить, это слово слух не режет. И приучить нового себя к практически постоянному ношению формы с наградами. Непривычно же. Или отвычно. С формулировкой спорить не стану, тут каждому своё, а смысл остаётся. За скорость пошива пришлось доплатить, но здесь я даже сомневаться не стал, отсчитал недрогнувшей рукой, сколько запросили. Построили быстро…

Домашние при виде нового меня весьма впечатлились. Отец, в последнее время отдалившийся по вполне понятным причинам и будто бы потерявшийся во времени и реалиях, столкнулся случайным образом со мной у моей комнаты и опешил. Замер соляным столпом, опомнился и в первый момент попытался даже скандал закатить. Похоже, подумалось ему, что я самозванством решил заняться. Тут я сам виноват, всё тянул и тянул с рассказом. Ну и дотянулся. Пришлось самым жёстким образом пресечь наезд на мои награды, на погоны, и вообще пресечь. Хорошо ещё, что не понадобилось силу применять в отстаивании своей чести, словами обошёлся. Пришлось вначале голосом надавить, ну и отступить немного в сторону своей комнаты. Хорошо, что дверь на выходе не успел закрыть, а то бы замешкался с ней, и всё.

Ну-у, мало ли убеждения бы не сработали? Ретирада не есть признак поражения, а следствие грамотного расчёта и холодного ума. Если, само собой, за ней победа стоит. А у меня всё так и есть.

Выглянул в коридор, когда шум за дверью поутих. Ну и рассказал, что со мной происходило и с чего бы мне такое счастье привалило. Поверили, куда им деваться. То есть поверил. Рассказывал-то я отцу, мачехе не до меня было, младенцем занималась. За закрытыми дверями кабинета ор был слышен. Так что рассказывал я и прислушивался. Ох, кажется мне, нелёгкое времечко меня ожидает.

А дальше в беготне и разъездах пошли трудовые будни. Одно плохо, приставленная ко мне охрана своего служебного транспорта не имела и передвигалась на своих двоих. Меня подобное тихоходное перемещение не могло уже устроить по понятным причинам, поэтому пришлось задний диван в авто отдать на откуп господам из охранки. Строго-настрого предупредив перед этим следить в салоне за чистотой и порядком. Так дальше и ездили, я впереди, рядом с шофёром, и пара неприметных сопровождающих у меня за спиной.

Но господа действовали грамотно. Нет, они не выпрыгивали из машины быстрее меня, не прикрывали телами во время ходьбы, не лезли за мной в кабинеты и не маячили рядом во время деловых переговоров. Они просто присутствовали где-то тут. Порою я даже терял их из виду, настолько неприметно они держались. А потом я к ним привык и уже сам не обращал никакого внимания на них. И даже шофёр довольно скоро перестал неприязненно коситься в их сторону и уже не бурчал в усы по поводу перегруза своей ласточки и испачканных задних ковриков.

Что ещё хорошо, менялись они очень редко, неделю одна пара дежурила, неделю другая. И всё.

Передвигаться же мне приходилось много. Постоянные поездки в Гатчинскую школу только в самом начале казались интересными из-за новизны, но потом быстро приелись и стали напрягать бездарной тратой времени на перемещения. Это же не наши благоустроенные дороги, здесь грунтовки, а по ним особо не разгонишься, поэтому вообще суммарно на дороги уходила чуть ли не треть дня.

Кстати, о дорогах. Грунтовки грунтовками, но автомобиль по ним при хорошей солнечной погоде мог разгоняться до полусотни километров легко, настолько они были укатанными и неразбитыми. Но всё это удовольствие держалось недолго, смена погоды на покрытие очень сильно влияла. Дождь превращал полотно в непролазную грязь, а затянувшаяся засуха – в пыль.

Ближе к Гатчине дорожное полотно подсыпали щебнем, но и он не особо спасал положение. Просто держался чуть дольше.

Лекции… Называть так мои занятия с курсантами можно было с натягом. Нет, память у меня отличная, я даже все свои училищные конспекты хорошо помню, поэтому проблем с изложением учебного материала быть не могло по определению. Тут другое. Всё пришлось перерабатывать, подгонять под существующие условия. То, что было элементарным и понятным там, здесь пока мало кто понимал и принимал. Приходилось буквально на пальцах каждую мелочь показывать и разжёвывать. Это то, что удавалось разжевать. Всё остальное слушателям пока предлагалось принимать на веру. А ещё в школе не было учебных пособий, макетов, моделей и литературы. Вообще ничего не было.

Выкрутился из положения так. Нанял стенографиста, тот сидел на самой задней парте и за мной записывал лекцию, потом переписывал её разборчиво, показывал мне, и если получал добро, то сразу же отдавал в печать.

Кстати, как меня приняла офицерская среда? Да никак не приняла. Школы это почти что не касалось, а в общем же… Косились презрительно на скороспелого офицера без должного классического образования, непонятно за какие заслуги обласканного его величеством. В лучшем случае снисходительно-вежливо помалкивали или цедили нехотя какие-то слова при общем разговоре. Или вообще отходили или отворачивались в сторону. В неформальном общении.

Пресса почему-то о нашем памирском вояже молчала, а с меня во дворце взяли слово не распространяться во всеуслышание обо всём, там произошедшем. Вот и ходили слухи по столице один хуже другого.

Про мои награды вообще лучше промолчать, они же на офицерскую среду словно красная тряпка на быка действовали. Хорошо ещё, что до прямых оскорблений дело не дошло, хотя за спиной да, шушукались.

Как я на это реагировал? Да никак. Поймут рано или поздно, особенно когда к полётам приступим. Несмотря ни на что, на лекциях слушатели сидят тихо, наукам внимают. Что ещё нужно? Да, было несколько обидно, что ли, но и всё. На рефлексии по большому счёту не оставалось времени. Слишком плотным у меня был график работы, слишком сильно я был занят на заводе по вечерам.

Школа же занимала практически всё светлое время суток. Уже в сумерках возвращался в столицу и ехал на завод. Там работы шли полным ходом. В две смены работали старые цеха и вот-вот должны были запустить новые. Путилов скрепя сердце в очередной раз по государеву указу вынужден был освободить и переделать в срочном порядке под наши нужды несколько зданий.

Понятно, что за всеми этими хлопотами я очень редко появлялся дома. А если и появлялся, то лишь для того, чтобы сменить одежду, отмыться и отоспаться. И ничего более. На всё остальное просто не оставалось ни сил, ни времени. Так что девицы пока шли лесом. Да и какие девицы могут быть при такой нагрузке? Даже мыслей подобных не возникало, настолько выматывался. Я тут не помню, как до дивана добираюсь, а вы мне о девках. Вот пообвыкнусь, войду в колею, и уж тогда…

Новые задачи, поставленные передо мной его величеством, потребовали и новых решений. Где взять моторы в должном объёме? Те, даймлеровские, что поставлял через завод Лесснера нам Луцкой, приходили в очень малых количествах. Раньше их за глаза хватало, самолётов-то мы выпустили раз-два и обчёлся. А теперь нет, не справится моторный завод с удовлетворением наших возросших потребностей, вот и всё.

Пришлось озадачить Густава Васильевича Тринклера, напрячь его работой, поторопить с завершением испытаний нового мотора и поскорее приступить к самостоятельному выпуску. На стенде плод нашего совместного труда он благополучно откатал и остался доволен его работой. Теперь установил прототип на сваренный начерно каркас на колёсах и лично практически каждый день убивал его на заболоченных пустырях за заводским забором. И почему-то мне кажется, что такие вот покатушки его больше всего и радовали. Увлёкся инженер, вкусил радости экстремального вождения на механической коляске с нормальным мотором. Чую, загнать в лабораторию после испытаний Густава Васильевича будет трудно…

В столярном цеху тоже вовсю кипела работа, древесина на наши нужды шла валом. Но она же сюда шла прямо с делянок. А это что значит? То, что сырая! Её нужно было быстро пилить и сразу же сушить. Облако поднимающегося над вытяжкой белого пара окутывало крышу днём и ночью. Тянуть тут не следовало, климат у нас сырой, промедлишь, продержишь без обработки день-другой, и посинеет дерево. А то и плесенью пойдёт. И куда его потом? Да куда угодно, только не нам.

Опять же, заранее закладывали задел на будущее, делали клееные заготовки под винты. Высохнут, вырежем по лекалам, отшкурим, отбалансируем каждое изделие и отлакируем. И на склад. По этой же технологии выклеивали заранее шпангоуты, стрингеры и лонжероны. И тоже отправляли на склад, в сухое, проветриваемое место. Правда, тут сразу возникла огромная проблема. Как именно складывать? Просто на площадку? Так всё равно попортится. На стеллажи с помощью деревянных же прокладок? Не поможет, поведёт материал всё равно, искривится наш продольный набор. Ничего нового не придумали, так что просто будем постоянно его переворачивать и поскорее пускать в работу.

Вопрос с плексигласом не решил, сам так и не припомнил, как именно его получить, отрывистые воспоминания не привели ни к какому результату. Придётся продолжать использовать для кабин обыкновенное стекло. Над Памиром оно себя неплохо показало, пусть и дальше послужит.

Использовать же в этих целях уже существующий здесь целлулоид опасался, слишком горючий материал. Казалось бы, зачем так опасаться? Ладно бы для себя, тогда бы, может, и поставил, а пускать в серию? Нет, не хочу. Здесь же воздухоплаватели ради форсу курят почём зря в своих корзинах под воздушными шарами. Значит, и в кабинах курить будут. И спички зажигать. Полыхнёт, и всё. Да и не особо прозрачный это материал, опять же желтеет на солнце быстро, становится тусклым и матовым.

Дюраль, вот где настоящая головная боль. Впрочем, какой вообще дюраль, когда простой алюминий сейчас идёт по цене серебра. Кстати, по милости нашего куратора, великого князя Александра Михайловича, ознакомился я с работами химика Байера. С ним самим переговорить не удалось, для этого нужно было в Елабугу ехать, а вот статьи в журналах почитал. Дорого сейчас производство алюминия, очень дорого. И получают его в чрезвычайно малых количествах. Если только за границей закупать? Да наши крохоборы из ГАУ и Министерства финансов никогда не выделят деньги на такие дорогие закупки. За угробленный на Дворцовой площади самолёт рассчитались, это да, а за сгоревший на заводе? Выполнивший, между прочим, сугубо государственную задачу и погибший, можно сказать, на боевом посту? Нет. То-то и оно. До цеха доехать не успел? Не успел. Значит, находился всё ещё в процессе выполнения той самой задачи. И всё. Ну, это я так считаю и именно на этой версии и буду настаивать в случае сопротивления господ из ГАУ и иного толкования ими нашей задачи. Денег катастрофически не хватает.

Так что придётся пока обойтись без алюминия. Железо? Тоже мимо. Не делают сейчас ничего подходящего. А если и делают, так зачем нам оно? Если только моторные рамы изготавливать? Да и это лишние хлопоты и удорожание производства. Не настолько у нас мощные моторы, чтобы дерево динамические и статические нагрузки не выдержало. А уж если его проклеить, да пропитать хорошо, то на данном этапе и без металла обойдёмся. Это, конечно, не бакелит, но характеристики будут неплохие. Кстати, есть возможность самим делать этот самый бакелит, но тогда придётся снова расширяться, опять идти на поклон к Путилову и его императорскому величеству, просить ещё одно помещение и оборудовать его должным образом. Да какое одно! Это же придётся и смолу самим делать! Значит, химическое производство в плюс. И помещений нужно будет два как минимум. И столярку придётся расширять, чтобы шпон делать. Это три. Нет, Путилов на такое уже вряд ли пойдёт.

Да и для чего так горбатиться? На будущее, если только? Несущие нагрузки, как уже говорил, в сегодняшних конструкциях небольшие, имеющихся материалов под это дело вполне достаточно. Решено, пока оставляем дерево и перкаль. Вот только раму под наш новый и более мощный мотор нужно будет сделать из чего-то более прочного, чем делали ранее. Сосна хрупкая и мягкая, она вибрацию и крутящие моменты долго не держит, крошиться начинает…

Но это всё лирика, рутина, если проще. Дело в том, что жить мне стало негде. С каждым разом заставлять себя возвращаться в отцовский дом становилось всё труднее и труднее. Нечего мне там было делать. Не до меня им всем сейчас. Да и потом тоже не до меня будет. Младенец, вот кто сейчас правит бал в доме, вот вокруг кого всё крутится и вертится. А я и не против, так и должно быть. Пусть живут. Поэтому постепенно перебрался на завод, в свой кабинет. Снимать жильё показалось неправильным. Да и зачем, если и в кабинете все удобства имеются. И охране так проще свои обязанности исполнять, и мне не придётся терять время на дорогу из дома до завода и обратно. А ведь ещё и Гатчина есть. А тут автомобиль под боком, шофёр тоже рядышком сидит. Одно плохо, заводская столовая меня не устраивает, посещать её каждый день по два раза минимум будет совсем уж перебором, не поймёт общество и подобного не примет. Так что приходилось заказывать еду из ближайшего ресторана и самому туда то и дело ездить.

Что ещё послужило толчком принять такое решение? Отец. Не сказать, чтобы забросил он наше общее дело, изредка в цехах появлялся, просто оно ему сейчас как кость в горле. И бросить вроде бы как жалко, сколько средств и сил уже вложено, и времени за семейными делами на завод у него не остаётся. Понимаю, но не принимаю. Впрочем, принимаю или не принимаю, а после возвращения с накопившимся ворохом бумаг пришлось разбираться именно мне. Бухгалтерия? Так она исправно эти самые бумажки в папочки подшивает и в кабинете на стол складывает. Гора уже скопилась, скоро обвалится. Приходится разгребать…

А ещё сложившаяся на сегодняшний день ситуация с пошивочным цехом здорово напрягает. Производство парашютов замерло, потому как реализации готового продукта нет вообще. Котельников даже с лица спал, ходит согнувшись. И куда делся его здоровый румянец, куда пропал весёлый живой характер? Он же ставку на производство сделал, от театра вроде бы как отошёл, а тут такое. И тут мне приходится поддерживать партнёра, рисовать некие радостные перспективы. Мы же с ним основные пайщики. Хорошо ещё, что производство пока штучное, объёмы небольшие, и мне вроде бы как удалось всю партию пристроить на наши будущие самолёты. Почему вроде бы как? Так нет пока этих самых самолётов, всё в процессе. Так что вроде бы как и есть движение, но мы же оба понимаем, что всё это не то. Оно лишь на бумаге, и даже денег нам пока по этой причине не видать. Необходимо и тут запастись терпением. Но это нам, а работницам? Им всего этого не объяснишь, им зарплату вовремя выплачивать необходимо. И попробуй задержать хотя бы на день, это не какая-нибудь задрипанная провинция, это столица. Все же тут грамотные, все в профсоюзе состоят. Чуть что, грозят забастовками и пикетами. Так что есть продажи или нет, а приходится нам, то есть мне как основному акционеру, раскошеливаться из собственного кармана. С артиста что взять? Если только сцену в пошивочном цеху сколотить и заставить его выступать перед швеями?

Бр-р, ну и мысли в голову лезут. Как-то раз под занавес дня даже тот перехваченный в Памирских горах караван с драгоценностями припомнил. Тогда не нужен был, а сегодня ой как пригодился бы. Эх, жизнь наша. Но на будущее выводы сделал и больше от подобных подарков судьбы отказываться не стану. Вот поэтому и бурчу на ГАУ. До чего довели, а? Видимо, придётся всё-таки искать новых компаньонов с тугими кошельками. Кого именно? Сам подумаю и умного совета попрошу. У кого только, пока не знаю. Не у отца и не у великого князя. Тот на свои хотелки финансирование не нашёл. Но обязательно узнаю. Что там артист говорит?

– Глеб Евгеньевич, любой новый товар нуждается в хорошей рекламе, прежде чем его начнут покупать, – в который уже раз продолжаем поднадоевший мне разговор. И ведь не откажусь, потому как прекрасно понимаю Котельникова, который затеял этот разговор для того, чтобы домой попозже уехать.

– И что вы предлагаете? – Изобретатель даже не поворачивается в мою сторону, так и продолжает застывшим взглядом смотреть в покрытое инеем окно.

– Показательное выступление на публику, – сделал вид, что закончилось моё терпение, потому что не нравится мне подобное упадническое настроение. Ну и Котельникова нужно как-то расшевелить.

– О чём вы говорите, ваша светлость? – сбивается на официальный язык артист. А ведь мы с ним давно договорились наедине отбрасывать в сторону всю эту словесную шелуху. – Что имеете в виду?

Хотелось съязвить в духе «тамошнего» армейского юмора, но удержался. Не поймут-с, не то время. Пришлось ответить коротко:

– Прыжок.

И я замолчал с многозначительным видом, наблюдая за быстрой сменой эмоций на лице собеседника. Недоумение, удивление, растерянность и испуг. Да-да, в итоге всё пришло к испугу.

Ан нет, испуг сменился отчаянной решимостью. Глеб Евгеньевич выпрямился, принял горделивую, почти сценическую позу и с апломбом произнёс, явно представляя себя при этом на сцене:

– Я готов!

– Помилуйте, сударь мой дорогой, и к чему это вы готовы? – фыркнул я в ответ, стараясь удержаться от смеха. Да-а, уйти со сцены артист ещё может, а вот сцена с артистом никогда не расстанется.

– К прыжку, – заложил ладонь за отворот сюртука Котельников и приподнял подбородок.

«А ведь какой артист, какой артист», – подумал я, улыбаясь и с удовольствием наблюдая за этим импровизированным представлением. Впрочем, почему именно артист? Если не ошибаюсь, то в той реальности Котельников лично испытал свой парашют! Взял и прыгнул, весьма напугав сим поступком домашних. Смелый и решительный человек. Поэтому хватит улыбаться, пора к серьёзному разговору переходить. Подобрался и вслух произнёс: – Прыгать никому не нужно, Глеб Евгеньевич.

– Но как же так? Позвольте, я вас тогда совсем не понимаю, – растерялся и опустил подбородок собеседник, вытащил руку из-за отворота.

– Устроим нашей избалованной столичной публике очередное представление. – А вот теперь можно легонечко и загадочно улыбнуться. – Сделаем настоящее шоу, всколыхнём это болото.

– Что вы задумали, Николай Дмитриевич? – В глазах артиста-изобретателя и моего компаньона проснулся живой интерес.

– А вот что, – рассказал в двух словах мою задумку.

– Думаете, сработает? – с опаской произнёс Глеб Евгеньевич.

– Конечно! – не сомневаюсь в результате. – Они хотят шоу? Значит, будет им шоу, встряхнём избалованный столичный бомонд. Заодно и новый учебный самолёт в деле испытаем. Проверим, как он себя в небе поведёт.

– А вы не находите, что проводить первые испытания на публике несколько опас… – Глеб Евгеньевич запнулся, покосился на мои награды и замялся, помедлил с подбором подходящего выражения. Но быстро выкрутился: – Опрометчиво?

– Я уверен в новом самолёте точно так же, как вы уверены в своём парашюте, – постарался успокоить разволновавшегося компаньона.

Не буду же я рассказывать ему, что новый мой самолёт – это практически полная реплика лёгкой учебной машины из той моей реальности? Мотор, правда, другой, но тут уж что имеем, то и ставим. Так что я точно уверен. Видно же, что он полетит и ещё как полетит!

Надеюсь, после этого наши продажи сдвинутся с мёртвой точки.

Вся подготовка много времени не заняла, через день можно было начинать. Мы и начали – приступили к расклейке афиш по городу через тех же организаторов, нынешняя телефония нам в помощь. Но прежде, как и положено, заключили с ними договор. Мы же не простофили и не филантропы с благотворителями, нам тоже деньги ой как нужны. И уже через неделю, быстрее никак нельзя было, по уверению засуетившихся газетчиков, выдвинулись на тот же самый ипподром. Само собой, после согласования нашего непосредственного участия с ЕИВ. Без этого, увы, никак. Каждый свой шаг обязан обговаривать, особенно такой. О каждом чихе уведомлять. И всё равно ему, что у меня цели почти что государственные, на благо империи ведь по большому счёту стараюсь. А что сам при этом немного заработаю, так по-другому и никак. Не мы такие, а жизнь. Оттого и сомневаться не стал, пользуясь случаем, упомянул как бы вскользь о тяжёлом своём финансовом положении. Мол, оттого и вынужден идти на столь крайние меры. А как иначе? Самолёт сгорел, от ГАУ кроме обещаний никакой ощутимой пользы. В который уже раз вспомнился разговор с его величеством.

– Но, позвольте, Николай Дмитриевич, ведь, насколько я знаю, вам все деньги были выплачены сполна? Несмотря на разбитый о мостовую самолёт? – не понял моих откровенных намёков Александр Александрович.

– Так это когда было? – нарочито удивился. – Мы те деньги давно в новые самолёты вложили и в развитие предприятия. А вот за сгоревший самолёт пока ничего не выплачивают.

– А почему они должны за него выплачивать? Он же, как вы правильно говорите, сгорел?

– Так ведь самолёт как бы уже не мой был, – развёл руками в стороны.

– А чей? – улыбается глазами его величество. Раскусил давно мою нехитрую игру и только делает вид, что ничего пока не понимает. Интересно ему просто.

– Так раз на государство работает, значит, казённый. Тем более, именно такое было предварительное решение, – отвечаю, тем не менее, достаточно уверенно и твёрдо.

– Ну, хорошо, раз государственный, то тогда выплатим вам некую компенсацию, – теперь уже открыто улыбнулся ЕИВ. И тут же построжел голосом, заметив моё недовольство: – И больше об этом мне не напоминайте!

Помолчал, сцепил несколько раз пальцы в замок и положил кисти рук на столешницу перед собой. Я молчу, замер, дышу через раз, чтобы лишнего не ляпнуть. А то с меня станется.

– Кстати, раз уж мы заговорили на такую тему, то не лучше ли будет, если все новые самолёты на вашем заводе сразу же будут передавать в ГАУ?

– Лучше, ваше величество, – откликнулся с радостью.

Это же такой плюс, что и словами не передать. Вот только я уже слышал нечто подобное, и что? Снова здорово, начинаем всё сначала. Ох, когда же этот государственный маховик раскочегарится и начнёт крутиться в полную силу…

А пока денег нет, мы будем держаться и крутить авиашоу.

А ещё самое активное участие в этом деле принял наш шеф. Тот, который великий князь Александр Михайлович. Именно с его лёгкой руки на ипподром обещалась прибыть вся императорская семья…

Самолёт с завода до ипподрома перевезли по железной дороге. Правда, не на сам ипподром, а на близлежащую железнодорожную станцию. И уже оттуда, перегрузив контейнер на два автомобиля, доставили самым медленным ходом всю эту сцепку до места назначения. На сборку ушло полдня, на заправку техническими жидкостями, на обкатку и на наземные испытания. Из-за всех этих работ мы и выехали сюда загодя до объявленного выступления. Впрочем, зря мы надеялись, что проведём эти дни в тишине и покое. От любопытных глаз всё равно не скрылись, и уже к вечеру первого дня на скаковом поле ипподрома было полным-полно праздношатающегося народишка. Из тех людишек, что попроще, и из вездесущих ребятишек. И ни мороз, ни свежевыпавший снежок не были им помехой. Так и шастали по полю, из-за установленного жандармами ограждения вокруг ангара поглядывали в нашу сторону, громко перешептывались и обсуждали вслух всё увиденное. От газетчиков тоже не протолкнуться. Но эту журналистскую братию приходилось терпеть из-за договорённости с организационным комитетом. Терпел до определённого момента. Не выдержал в тот самый день, на который намечено было начало авиашоу. Так получилось, что шёл к самолёту запускать мотор и на ходу долетел до меня разговор двух щелкопёров. Я даже притормозил, когда первую фразу услышал, тут же остановился и дослушал разговор до конца.

– Не знаю, как ты, – говорил один франт другому, при этом искоса поглядывая в нашу сторону. – А я ни одного дня этого выступления не пропущу в надежде снять на фотокамеру нечто подобное прошлогодней сенсации.

– Ты про упавший на Дворцовую площадь аэроплан? – в свою очередь покосился на нас второй господин. Правда, в отличие от своего товарища, постарался проделать это незаметно.

– Да! – восторженно воскликнул первый. – Представляешь, сколько может стоить такой кадр? Озолочусь!

– На чужой смерти заработать хочешь? – Его товарищ отступил на полшага.

– Работа у нас такая, – снисходительным тоном откликнулся первый франт. – Не я, так кто-то другой сделает. И заработает. Нет уж, лучше это буду я.

– Удачи тебе не пожелаю, – покачал головой второй господин. – Не хочу, чтобы этот прекрасный морозный день омрачился подобным происшествием. Да ещё в присутствии императорской семьи.

– То-то и оно! – азартно воскликнул первый. – Ты просто не понимаешь. Представь себе разбитый аэроплан, перепаханная при падении с небес чёрная земля, алые капли крови на белом снегу и позади всего этого великолепия его величество в парадном мундире. Да у меня такое фото с руками за любую цену оторвут. Тем более я уже знаю, кто больше всех заплатить сможет…

Дальше слушать не стал, оглянулся, поманил к себе одного из охраняющих наш ангар жандармов и указал на первого журналюгу:

– Этого убрать и проследить, чтобы сей нежелательной персоны и близко у ипподрома не было.

Младший чин приложил руку к серой форменной шапке, развернулся на каблуке и, придерживая рукой саблю, ринулся исполнять приказание. Я же остался на месте и проследил за тем, чтобы мой приказ был исполнен со всем тщанием. На вопли уводимого прочь журналиста не обратил никакого внимания. Да, потом наверняка будет скандал, в прессе появится несколько разгромных статей, но на фоне предстоящего действа всё это окажется сущей мелочью, нелепицей. Тем более у нас самих существует договорённость с организаторами об освещении результатов шоу в нужном мне свете. Так что пусть на себя пеняет господин журналист, на свой несдержанный язык. За сказанные вслух слова всегда ответ держать надо…

– Николай Дмитриевич, вы ли это? – игривый и такой знакомый голос за спиной заставил вздрогнуть и оглянуться. С трудом подавил в себе желание юркнуть в ангар. Ну не убегать же?

– Я, Анна Алексеевна, я, – повернулся к подошедшей Катанаевой. Поклонился сопровождающим её дамам.

– Николай Дмитриевич, позвольте представить вам моих хороших знакомых. – Баронесса не замечает моего явного недовольства и продолжает представление. Понятно же, что на публику играет, вон сколько в нашу сторону сейчас любопытных глаз направлено. Пикантную остроту моменту придаёт моё нежелание разговаривать. Но Катанаевой моё нежелание побоку.

Раскланиваюсь в ответ, представляюсь сам. Правила этикета того требуют, и ничего с этим не поделать. Иначе общество скажет своё «фи», и меня просто прекратят принимать. Наверное. Проверять на собственной шкуре нет никакого желания, поэтому просто терплю. И жандармов на помощь не позовёшь по той же самой причине. Да и вижу же, что подошедшие дамы так и стреляют глазками в сторону великого князя. Ну-ну.

Пришлось и мне в его сторону глянуть разок-другой, чего он не мог не заметить. И, соответственно, обратил внимание на мои жалостливые гримасы, которые я ему тайно подавал, когда был точно уверен, что никто другой на них своё внимание не обратит.

Александр Михайлович в первый момент здорово озадачился. Удивление на его лице было настолько явным, что даже девицы смутились, на свой счёт его приняли. Но не ушли. А вот великий князь сообразил, в чём тут дело, и подошёл. На радость девицам. Ну и мне, само собой. И принял удар на себя, позволяя мне отойти в сторону. Но не вышло.

– Николай Дмитриевич, вы уже нас покидаете? – обратила внимание на мою ретираду подруга Катанаевой. Вроде бы какая-то княгиня, не запомнил. Уж слишком раздражён был. Хотя девица примечательная во всех отношениях. Не было бы тут Катанаевой, я бы ух!

– Увы, – поклонился. – Небо зовёт.

– Вы такой храбрый молодой человек, – с придыханием в голосе громко прошептала ещё одна девушка из этой компании жеманниц.

А вот тут Александр Михайлович не выдержал и решил показать девицам, кто тут на самом деле главный, пригласил их пройти к самолёту и посмотреть на запуск мотора. Думаете, кто-то отказался? Как бы не так. Окружили великого князя и под восторженные охи и ахи потопали вслед за мной.

Забрался в кабину, посмотрел на сидевшего в своём кресле пассажира – ишь как замёрз. Заиндевел весь, даже не шевелится. Скосил глаза на стоявших у крыла гостей и…

А ведь они мне помогут! И я демонстративно откинул в стороны привязные ремни, бухнув железом замков по дереву. Ещё и выпрямился на сиденье, подбородок задрал. А вот на пассажире ремни демонстративно проверил под восхищёнными взглядами барышень и девиц.

– А парашют? – не удержался от вопроса великий князь, неосознанно подыгрывая мне в этот момент.

– Зачем он мне? – усмехнулся. – Я покидать самолёт в небе не собираюсь.

Поправил шарф, длинный свободный конец за спину отбросил. Пусть на ветру развевается, внимание привлекает.

Запустился, прогрел мотор. Утро морозное, он уже подостыть успел. Так-то мы его уже прогревали, но говорю же, морозец. Поднял руку, запросил выруливание. Техники тут же колодки убрали, любопытных дамочек вместе с великим князем в сторону вежливо оттеснили. Ну и разрешили выруливать. Поехали.

Дальше всё просто. Взлёт, виражи над полем влево и вправо. Змейка горизонтальная и вертикальная. Потом несколько снижений к земле и проход над ипподромом на бреющем. Даже мне были слышны восторженные крики разгорячённой публики. Дальше крутая «свечка», набор высоты, вывод в горизонт, тут же перевод на снижение с максимально возможным креном и…

– Смотрите! Смотрите! – выкрикнул кто-то из публики на трибунах.

Дружный «ах» раздался над полем. Трибуны замерли. От самолёта отделилась маленькая чёрная фигурка и медленно-медленно начала падать вниз, бестолково размахивая руками и ногами. Взвизгнула какая-то девица и резко замолчала. То там, то тут попадали в обморок особо впечатлительные барышни. А фигурка всё летела и летела к земле…