А ещё через три недели неспешного путешествия мы вернулись в столицу.

Как водится, никому мы здесь не нужны, никто нас не ждал. Пришлось лично садиться на телефон и заниматься организацией перевозки всего нашего имущества на завод. Изотов грамотно свалил на доклад, прихватив свои записи и фотоаппаратуру, и даже не предложил свою помощь в этой круговерти. Все прошедшие недели он со своим фотооборудованием не расставался, буквально спать с ним ложился – укладывал кофр с плёнками и камерой в изголовье роскошного купейного дивана. И так спал. Ужас! Первое время у меня в голове подобное не укладывалось. И кого опасается? Меня, что ли? Да не может быть! Посмотрел разок, полюбопытствовал – лежит в позе эмбриона, колени к животу поджал, а подбородок к груди, кофр же чуть ли не треть дивана занимает…

А потом плюнул. Хочется человеку подобной ерундой заниматься, ну и пусть страдает себе на здоровье. То есть на потерю его самого. Такое скрючивание вряд ли здоровому сну способствует…

Вот и сейчас Изотов счёл первостепенным отвезти фотоматериалы к себе в Отделение. А мы со всем имуществом так, на заднем плане оказались. Ну да никуда мы уже не денемся, и ничего с нами теперь не случится. Использованный материал, отработанный…

Или посчитал, что чем ближе к столице, тем вроде бы как безопаснее и порядка больше? Святая простота.

Пришлось тратить энное количество времени на заполнение необходимых бумаг у начальника путей, на формирование нового состава, теперь уже только с нашим грузом на укутанных брезентом платформах, и наконец-то отправлять эшелон на завод.

Намёрзся под открытым небом как собака. Ночь, морозец с ветром, скользко, снежная корка замёрзла, ноги то и дело на ледяном насте разъезжаются, приходится руками размахивать в попытках удержать равновесие. Намаялся так, что на завод не поехал, отправился домой.

Разгружаться будем завтра, в моём личном присутствии. Доверять кому-либо это дело я не готов. В общем, всё сам да сам. Домой я попал уже затемно. Впрочем, темнота сейчас наступает быстро, солнце за горизонт рано уходит, ещё и облачность света не добавляет, давит сверху серым мокрым одеялом. И пусть рабочий день в учреждениях ещё не закончился и заводоуправление как бы вовсю трудится, но пока эшелон дотелепается, пока то-сё, сколько времени пройдёт? А я уставший, и торопиться мне некуда. Изотов за меня пусть торопится и отчитывается…

В отцовском доме всем оказалось не до меня. Отца не увидел, даже Лизонька в коридор мордашку высунула на шум, меня увидела и вроде бы как обрадовалась, но встречать брата не стала, приложила пальчик к губам, нахмурилась, состроила весьма озабоченную мордаху и скрылась. Кругом тишина, я уже о плохом подумал, насторожился. И, главное, не видно больше никого. Где отец? Мачеха? А горняшки с лакеями? Дворецкий руками разводит и тоже палец к губам прижимает. Попытался его осторожно расспросить, да он лишь руками заполошно замахал и снова палец к губам приложил. Пожал плечами, да и поднялся в свою комнату. Да что ж за день сегодня такой!

Не успел переодеться, как объявилась Сашенька. Ну, наконец-то! Я уж было обрадовался, почему бы и не воспользоваться ситуацией, раз уж в доме тихо? Руки протянул, да не вышло ничего. Руки мои в сторону смахнули, мне строго пальчиком погрозили и, придвинувшись близко-близко, на ухо прошептали:

– К Дарье Александровне акушерку с доктором вызвали. Вся прислуга по своим комнаткам сидит, их светлости строго-настрого запретили их покидать, чтобы не дай бог чего!

Понятно, и здесь сглаза опасаются. Но это личное дело каждого человека. А я-то почему должен в пролёте оказываться?

Ну, акушерка, и что? Дело житейское, женское. К чему такая таинственность? А моментом воспользовался, поймал неосторожно приблизившуюся ко мне девушку. А не нужно было настолько близко прижиматься.

– А ты почему приказ нарушила и вышла из своей комнатки? – прошептал в маленькое ушко.

– Только ради вас, – замерла девушка. – Кто ещё вам это расскажет?

И пока я раздумывал, что на это ответить, Сашенька тут же упёрлась руками мне в грудь, вниз нырнула, кольцо рук разорвала и юрким ужиком вывернулась из моих объятий. Удерживать не стал, позволил вывернуться.

Горничная отпрыгнула к выходу, обернулась, вновь погрозила пальчиком и улыбнулась этакой дразнящей и провоцирующей улыбкой. Дёрнулся в её сторону, да не успел перехватить, девушка уже выскользнула за дверь. Ну, беги, беги, егоза.

Переодеваюсь, а сам прикидываю, что дальше делать? Как поступить? Раз акушерка, то понятно, почему все в доме на нервах. Пройти к отцу, поддержать своим присутствием, что ли? Или не ходить? Схожу, пожалуй, от меня не убудет. Обозначусь.

Сидеть с ним не стал, да и не до меня ему. Скорее мешаю, чем поддерживаю. Постоял, послушал доносившиеся из-за двери глухие стоны, да и пошёл в столовую. А куда ещё? У меня тоже стресс, мне его заесть надо. Потом всё-таки вернулся к отцу, не стал пока от семьи отдаляться.

Роды прошли быстро, уже к вечеру у меня братец появился. Доктор уехал, но обещал вернуться к утру. Акушерка осталась, к роженице подпустили отца и Лизу, меня пригласили чуть позже. Зашёл, поздравил родителей с новорождённым, пожелал всем здоровья и счастья, да и вышел. Нечего лишний раз своим видом глаза мозолить. Отцу не до меня, а мачехе я и даром не нужен…

* * *

Полковник Изотов первым делом прямо с вокзала к начальнику Корпуса на доклад поспешил. Мелькнувшую было мысль, что не стоит оставлять Николая Дмитриевича без поддержки в хлопотах по разгрузке вагонов, благополучно отставил в сторону. Доклад важнее. А князь и один теперь справится, не на Памире же находится, а дома. Тут, как известно, и стены помогают.

Подробно рассказал шефу обо всём произошедшем за это время, особо выделил эффективность применения нового оружия и техники и приложил свои доклады и восторженные отзывы начальника Памирского отряда.

– Фотографии сделали? – внимательно выслушал занимательный доклад генерал-лейтенант Пантелеев. – Отпечатали?

– Посчитал, сначала правильно будет доложить о возвращении, – вытянулся полковник.

– Хорошо. Как только будут готовы фотографии, сразу с ними ко мне. – Начальник Корпуса отпустил подчинённого и уже в спину выходящему из кабинета полковнику добавил, заставив того обернуться в дверях: – В любое время и без доклада.

– Будет сделано, ваше превосходительство! – Изотов лихо щёлкнул каблуками сапог и заторопился к выходу.

Несмотря на спешку, в лаборатории с проявкой плёнок и печатью провозились до поздней ночи. И незадолго до полуночи Константин Романович вновь был приглашён адъютантом в кабинет шефа Корпуса.

– Сделали? – нетерпеливым вопросом встретил полковника Александр Ильич. – Показывайте!

Шеф долго рассматривал снимки, то приближая каждый из них к глазам, то, наоборот, отдаляя. Несколько снимков попросил прокомментировать. Наконец тщательно вытер пальцы платком и доверительно пояснил подчинённому:

– Бумага ещё не просохла. А я не люблю мокрое.

Приказал Константину Романовичу собрать всё обратно в пакет и взялся за телефон, назвав телефонистке номер вызываемого абонента. Изотов на мгновение замер. Генерал-лейтенант произнес несколько коротких фраз, выслушал ответ и аккуратно положил трубку на рычаги. Глянул на часы.

– Государь нас ожидает. Поехали! – Пантелеев снял с вешалки шинель и шапку, подождал, когда то же самое проделает подчинённый. И нахмурился. – А почему вы в фуражке? У нас уже давно перешли на зимнюю форму.

– Не успел, – откликается Константин Романович и проверяет, правильно ли села фуражка на голову. – С вокзала прямо к вам на доклад поспешил.

– Похвально, похвально, – кивнул Пантелеев и всё же пробурчал вполголоса: – Но и форму одежды следует соблюдать. И снег уже сколько раз выпадал!

Доклад государю был прерван в самом начале. Государев порученец приоткрыл дверь, приблизился:

– Ваше императорское величество, только что доложили, что на Путиловском заводе пожар. Горит только что прибывший эшелон. – Порученец перевёл глаза на Изотова. – Ваш эшелон…

* * *

Подняли меня ночью…

Только-только голову к подушке прислонил, только в сонные грёзы уплывать начал, как тихонько скрипнула дверь и меня окликнули:

– Ваша светлость, Николай Дмитриевич, тут к вам посыльный, срочное что-то передать желает.

Пришлось вставать, накидывать халат и отправляться вниз. И уже там в грязном, закопчённом человеке узнал Прохора, моего недавнего помощника.

– Что случилось? – спрашиваю ещё с лестницы. Похоже, надо спешно возвращаться назад, к себе в комнату, и срочным порядком одеваться.

– Вагоны загорелись, вашство, – шмыгает носом парень.

– Потушили?

– Тушат, – утирает лоб Прохор. Размазывает грязь и копоть по всему лицу. – Ещё и цех пожечь хотели, да сторожа заметили, тревогу подняли.

И после коротенькой, едва заметной паузы добавляет:

– Ещё стрельба была, раненые есть и убитые…

– Наши? – Не спросить не могу. Фразы выдаю короткие, рваные, но так и нужно, нечего тут рассусоливать.

– Нет, – торопится Прохор. – Чужие все.

Это просто отлично, что чужие. Не зря, значит, на охране в своё время настаивал. Вот и пригодилось.

Минута, и я готов к выходу. Осталось обуться внизу, и всё.

– Пошли, – первым выскакиваю за дверь.

Перед парадной машина. Передняя дверь услужливо открыта, меня дожидается. Но очертя голову внутрь нырять не собираюсь, ночное происшествие заставило вспомнить об осторожности. Ухожу в сторону от распахнутой двери, чтобы не маячить в освещённом проёме, не изображать из себя лёгкую мишень, первым делом оглядываю улицу, потом саму машину, вижу знакомого шофёра и только тогда лезу внутрь. Правая рука всё это время находится рядом с нагрудным карманом куртки, где лежит пистолет. Так оно лучше будет.

Ночные улицы пустые, запоздавшие прохожие не в счёт. Пролетаем по мостовым быстро, на проходной почти не задерживаемся, взбудораженная охрана узнаёт меня в лицо, но всё равно проверяет пропуск. И только после этого открывают ворота.

К моему приезду пожар уже потушили, пожарные бригады сворачивают шланги. Выхожу, запах гари дерёт нос, заставляет чихнуть. Вынужденно наклоняюсь, и в этот момент в стороне грохочет выстрел. Пуля бьёт в стену за моей спиной, между заводскими корпусами мечется эхо выстрела.

Кувырком ухожу в перекат, ближе к автомобилю, прижимаюсь плечом к колесу, рву застёжку кармана и выдёргиваю пистолет. Передёргиваю затвор, щёлкаю предохранителем, высовываю руку и стреляю в сторону противника, жму на крючок раз, другой. Резким бахом грохочут в ночи выстрелы, и две пули дружно уносятся куда-то туда, в вязкую темноту проезда между чёрными кирпичными коробками.

Выглядываю из-за машины. Не высовываю голову сверху, не выкатываю кочан мишени над капотом, а осторожно выглядываю между бампером и фарой. Так меня оттуда вряд ли заметят.

Вглядываюсь вперёд, в стылую темень и закономерно ничего не вижу. По закону подлости, у меня над головой фонарь под порывами ветра болтается, а вокруг беспросветная темнота. И небо в облаках, ни звёзд, ни луны.

Сунувшиеся было с докладом и не успевшие приблизиться охранники попадали прямо в стылую грязь, таращатся в темноту, тычут неизвестно куда стволами карабинов. И пожарные куда-то исчезли, побросали свои шланги, попрятались от греха подальше.

– Откуда стреляли, вашбродь? – свистящим шёпотом шепчет ближайший ко мне охранник.

– Оттуда, – указываю направление стволом пистолета. Уж направление определить я могу. Да и нет в этом ничего сложного. Опять же, вроде бы как именно там, в проезде, умудрился краем глаза засечь вспышку выстрела.

– Не высовывайтесь, вашбродь, Христом-богом прошу, – свистит сиплым голосом тот же охранник и несколькими скупыми жестами отправляет свою малочисленную команду на перехват стрелка.

Киваю в ответ, ничего не отвечаю. Да и не нужны никому сейчас мои ответы, не до меня охранникам. Вообще удивляюсь, как это они вперёд сунулись, под пули полезли? Ведь могли отсидеться?

Щёлкаю предохранителем, меняю магазин на полный и убираю пистолет в карман. На четырёх костях шустро несусь к составу, ныряю рыбкой под вагон, стараюсь не удариться коленями о рельсы и высовываю голову на ту сторону. Там поле. И до заводской ограды шагов двести открытого пространства.

Темно? И что? Зато снег почти белый. Или серый. Даже сейчас дымят заводские трубы, опускается вниз тяжёлый угольный дым, просыпается мелкой сажей на землю. Ну или на снег, но всё равно он гораздо светлей той самой земли. И на этом сером фоне отчётливо вижу ещё более тёмное вертикальное пятно. И пятно это мотается из стороны в сторону, клонится то влево, то вправо, то проседает вниз, то, наоборот, выпрыгивает вверх.

Понятно, чё. То проваливается в снег, то на наст попадает и выпрямляется. Торопится уйти, собака. Кстати, а откуда здесь столько снега? Ведь в городе я его нигде не видел…

Все эти мысли не помешали мне перекатиться на ту сторону, вскочить и броситься в погоню. Нет, головы я не потерял и прекрасно осознавал все возможные риски преследования вооружённого убийцы. Да только выхода у меня другого не было. Охрана бросилась в другую сторону, а я сообразил в эту сторону кинуться. Да и то больше для того, чтобы обойти стороной стрелка. А оно вон как получилось. И сейчас мне нужно как можно ближе к нему подойти, на расстояние выстрела хотя бы. У меня же пукалка, а не винтовка. Вырвал пистолет из кармана, нещадно обрывая клапан и теряя пуговицу. Предохранитель долой! Эх, шагов на тридцать бы подобраться…

Помогло то, что я в силу возраста был явно легче стрелка. И наст подо мной скрипел, но держался. Старался скользить по нему, ни в коем случае ногами не топать, поэтому разрыв между нами преодолел очень быстро. Настолько быстро, что даже испугался, очень уж резко чёрная фигура приблизилась. А ещё страшно стало: а ну как он услышит скрип ледяной корки и оглянется?

Он и услышал, и оглянулся. Я больше угадал, чем разглядел. Или среагировал на изменившую силуэт фигуру, как бежал, так и нырнул, заскользил на животе по насту, раскинул ноги в стороны. И носками сапог пытаюсь притормозить, замедлить скольжение и остановиться, а не получается, не цепляются носки сапог за ледяную корку! Руки вперёд вытянул, пистолет в них зажал, приподнял, чтобы по насту не прыгал. И смотрю во все глаза на противника, даже целиться не стал. Потому что очень боялся не успеть, выстрелить вторым. Я же вижу, как винтовка или что там у него в мою сторону опускается!

Так на ходу и открыл огонь по силуэту. И стрелял по ростовой мишени, пока патроны не закончились. И только тогда опомнился. Засуетился, за вторым магазином в карман полез, перезарядил шустро и остановился. Он же не стреляет!

А почему? Вижу же, как на меня смотрит. И винтовка тоже на меня направлена…

Перекатился в сторону, прицелился. Где-то за спиной встревоженные голоса раздались, свистки засвистели. Приподнялся на локтях, собрался стрелять и… Проломил ледяную корку!

Выстрелить так и не выстрелил, зато очень больно ударился лицом о лёд. Особенно носом. Слёзы, сопли, а страшно-то как – глаза ведь ничего не видят. Протёр их ладонью, смахнул прочь острые осколки льда, колючие крупицы снега. Забарахтался, ещё раз перекатился на крепкое, на твёрдое и снова вскинул пистолет.

И увидел, как медленно заваливается вперёд чёрный силуэт, чётко услышал, как он в свою очередь с хрустом проламывает лицом наст…

Замер. Буду лежать на месте. Вот придёт подмога, пусть они и лезут вперёд, проверяют, что там и как. А мне хватит, навоевался.

Но, каюсь, не удержался. Нет, подкрепления дождался, даже не сопротивлялся, когда меня на ноги поднимали. А на убитого посмотреть посмотрел. Интересно же, кому это я настолько по ногам оттоптался.

Посмотрел, да и пошёл в наш цех, поближе к тёплой печке. А вокруг убитого охрана засуетилась, оцепление выставили, всех любопытных прочь отогнали до приезда полиции.

Кстати, а где она, эта самая полиция? У нас эшелон подожгли, а никто не чешется. И где жандармы? Мало того что теракт, так ещё и покушение на убийство. Где Изотов?