Очнувшись, увидел изнанку стола: столешница снизу была неостругана, грубо-шершава.

Я попросил:

– Ради Бога, воды…

Послышался звонкий насмешливый голос:

– Ты гля-ка, живой! А я-то уж думала, гость мой загнулся…

Ведунья подала мне чашку, и я с опаской спросил:

– Это не самогон?

– Не боись! – засмеялась хозяйка. – Тут травки усякие – чтоб тебя в ум привести.

Питье пахло мятой, полынью. С каждым глотком было легче дышать, и голова прояснялась. «Ну точно, как в сказке про Бабу-ягу, – подумал я, допивая старухино зелье. – Опоила сначала мертвой водою, теперь вот живой, а что будет дальше – не знаю…»

Силы ко мне возвращались, и я сумел сесть на лавку. В углу я увидел стальной змеевик самогонного аппарата.

– Да у тебя здесь целая винокурня, – поразился я.

– Что ты! – радостно закивала бабка. – У меня тут, когда первач каплет, такой стоит дух – мыши ползают пьяные!

– А еды у тебя никакой, часом, нет? – спросил я, почувствовав рези в пустом животе.

– Еды-то? – хозяйка, казалось, была озадачена. – Это надо подумать…

Она почесала корявыми пальцами голову и оглядела избу быстрым взглядом.

– Вспомнила – у меня же в сенцах корки киснут!

Отлучившись и быстро вернувшись, старуха поставила передо мною глубокую миску. В ней чавкала серая жижа, и от нее исходил дрожжевой кислый дух.

– Что это?

– Хлеб, картохи, еще там чего-то… Это я для самогону затерла. Да ты лопай, не бойся. Поросят-то я раньше, бывало, этим кормила – и здоровущие, черти, росли!

– Спасибо, конечно! – Я все не решался приниматься за угощение, несмотря на мучительный голод. – А из чего же ты самогон будешь делать?

– Об этом, мил-человек, не тужи. – Она опять засмеялась. – Самогон-то я из чего хошь могу выгнать – хоть из куриного бздёха!

– Ну, раз так… – И я принялся за еду.

Пальцами я выуживал из лохани то склизкую хлебную корку, то сизую половину картофелины. Я громко чавкал, и жижа текла по моей бороде, а старуха с живым любопытством следила за трапезой.

– Ишь как лопает, – говорила она обо мне, словно о постороннем. – Оголодал, видать, пока шлялся по белому свету…

Поразительным был ее взгляд: синий, радостный, яркий. Никто никогда не смотрел на меня так, как эта старуха: с насмешкою и сочувствием одновременно.

– И давно ты одна? – спросил я, продолжая жевать.

– Не помню. Лет тридцать, а может, и больше.

– Дети-то есть?

– Сынок был, Ванюша. От тифа сгорел.

– Давно?

– А еще в ту войну, в Гражданскую…

– Какую-какую?

– Ну, в Гражданскую, когда красные с белыми бились. Сыпняк тогда всех косил. Вот и Ванечку моего – ему пять годков было – я уберечь не смогла. Да и как, скажи, уберечься? Вошь, зараза, кишела кишмя. Я уж ее и бутылкой давила, и камнем, и Ване рубашки меняла почти каждый день – он у меня такой чистенький был… А вот, все одно, не спасла…

– Так тебе же, выходит, больше ста лет?!

– Может, и так: я годов не считаю…