Живые пронзительно-синие глазки бабки то с любопытством поглядывали на меня, то окидывали деревенскую улицу.

– Всего шесть хат осталось, – поясняла она, семеня рядом. – Да и в тех-то никто не живет. Хорошо, если летом приедут, а зимою – живой души не докличешься.

– Что ж, совсем никого?

– Да почти что. Глухая Матрена не в счет. Она уж с печи не встает: не иначе, как скоро преставится. А Петруха Антипов – его не поймешь. То он вроде живет, печку топит, то где-то бродит – ну вот навроде тебя. Но Петруха и смолоду был дураком – чего с него взять?

У меня было странное чувство, что я давно знаю эту старуху и знаю людей, о которых она говорит. И даже деревня, в которой я никогда не бывал, казалась знакомой. «Вот сейчас повернем, – думал я, с трудом поспевая за быстро шагавшей бабкой, – и за домом должна быть большая ракита…» Действительно: старая, в три обхвата, ракита, покрытая желто-зеленою дымкой листвы, стояла за поворотом дороги.

– Пришли! – объявила старуха.

Я, конечно, не ждал здесь увидеть богатых хором – но ветхость ее похилившейся, крошечной, в землю вросшей избушки поразила даже меня.

– Как ты в ней помещаешься? – спросил я хозяйку.

– Как нужда поприжмет, – засмеялась она, – так и в мышиную нору залезешь!

Вслед за хозяйкой я протиснулся в низкую дверь. В сенцах нащупал рукой угол лавки и с облегченьем поставил ведро.

Поначалу в избушке было темно, пока я не привык к водянистому свету, который цедило окошко размером в четыре ладони. Стал виден угол печи, стол, на котором мерцали бутыли, и пучки сухих трав, которыми были увешаны стены.

– Вот так и живу! – сказала старуха. – Ты пока отдышись.

Она исчезла за печью, а я сел за стол. Запахи мяты, полыни, укропа наполняли сумрак избы. Я попал словно в логово древней ведуньи – а бормотанье старухи, копавшейся где-то в запечье, напоминало причеты или заклинания. И опять начинало казаться, что я уже был в этом логове Бабы-яги…

– Угощать тебя буду! – с потешною важностью проговорила хозяйка, усаживаясь напротив. – Такого, как мой, ты навряд ли где пробовал.

Чмокнула пробка, и резкий запах сивухи наполнил избу. Старуха разлила пахучее зелье по кружкам, пробормотала:

– Ну, дай Бог тебе счастья, мил-человек, – и решительно выпила.

«А бабка-то пьяница», – подумал я и, не чуя подвоха, глотнул самогон. На горле как будто сомкнулись горячие клещи, и я чуть не выкашлял зелье обратно.

– Ну ты даешь! – наконец сумел выдохнуть я. – Чего уж я только не пил… Но такого! Признавайся: чего ты туда намешала?

– А энто секрет! – засмеялась старуха. – Что, понравилось?

– Не то слово… – я все не мог отдышаться. – А закусить, что ли, нечем?

– Не, я закуску не признаю: она градус крадет, – пояснила она.

И снова разлила зелье по кружкам. Увидев, что я замотал головой, она была явно разочарована.

– Да ты только понюхай, как пахнет! – с обидою проговорила Баба-яга. – А горит – лучше чистого спирту!

И она тут же устроила мне демонстрацию. Вспыхнула спичка, и синее пламя – точь-в-точь такого же цвета, как ясные глазки старухи, – легко заплясало над кружкой. «Нет, она точно колдунья, – думал я, глядя на старуху уже соловеющими глазами. – Не ест ничего, пьет эту отраву: так обычные люди не могут…» Сумрак хаты мерцал, озаренный синеющим пламенем, стены и потолок то приближались, то отдалялись. Пучки трав шуршали по стенам – казалось, что ветер тянул через сумрак избы.

– Как тебя хоть зовут? – спросил я заплетающимся языком.

– Меня? Анькой кличут, – послышался звонкий, совсем не старушечий, голос. – А кто и Анчуткой…

Я с изумлением видел, как на меня смотрит юный, кого-то мучительно напоминающий взгляд… Лицо старухи менялось: оно то расплывалось в нечеткое, зыбкое, как простокваша, пятно – то опять собиралось во что-то творожисто-плотное. С каждой секундою это лицо становилось моложе: я уже не видел ни грубых морщин, ни обвиснувших щек – видел один только взгляд синих радостных глаз…

Потом стол взлетел вверх, к потолку – и я отключился.