В стогу я лежал, как зародыш внутри набухающей почки. Меня окружал прелый дух прошлогодней соломы – и жизни в нем было больше, чем тления. Чем-то даже бродильным, хмельным пробивало сквозь хлебную прель – и во мне, пока я лежал в полудреме, бродили хмельные и легкие мысли. Казалось, что я невесомо лечу сквозь пахучую тьму, сквозь мышиные шорохи-писки – и совершенно не чувствую тела, которое, если честно сказать, уж давно опостылело мне…

Подо мною журчала вода – ручеек пробивался под стогом – а вверху переливом звучали протяжные крики гусей. Это все наполняло меня волнующим, острым томлением счастья. Казалось, меня ждет бесконечная, полная радости жизнь – и ожиданиям этим ничуть не мешало сознанье того, что я скоро умру.

Временами я все же задремывал – и во сне видел крыши домов, колокольню вдали, над темнеющим липовым парком, блистающий пруд с рыбаками, тащившими бредень. «Что за деревня? – спрашивал я самого же себя. – Ах, да: Спас-Углы…» Потом мне мерещилось стадо коров, что мычащим потоком заполнило деревенскую улицу, и я слышал отрывисто-сочное щелканье пастушьих кнутов. Эти удары все чаще врывались в мой сон, пока я, проснувшись, не понял, что это погоныш, болотная курочка громко свистит где-то неподалеку.

Вот он-то, погоныш, меня окончательно и разбудил. Я вылез из стога. Восток розовел, а на западе тлели последние звезды. Деревья стояли в тумане. Все вокруг было сочным, напитанным влагой: на каждой торчащей соломине стога висела тяжелая светлая капля.

«Ну что, пора двигаться дальше?» – спросил я себя самого. Казалось, я стал самому себе посторонним. Будто в эту вот ночь, что провел я в стогу, душа окончательно отделилась от тела – и я теперь с недоумением наблюдал за самим же собой. Я видел, как бородатый худой человек медленно бродит у стога, пытаясь определить, где дорога? На лице его видно улыбку, какой улыбаются дети или безумцы: улыбку застенчиво-тихого счастья.

Вот он вышел на грязный, водою залитый проселок и побрел по нему. Разбуженный чибис порхнул из кустов ивняка и заметался над полем, крича:

– Чьи вы? Чьи вы?

– Чьи мы? – переспросил бородатый, нетвердо ступающий странник. – Убей Бог, не помню, приятель…

Со взгорка открылась деревня. Но это было совсем не то райское место, которое я видел ночью во сне. На склоне лепилось пять-шесть домишек. Внизу, под обрывом, шумел полноводный ручей. Лачуги, казалось, вот-вот соскользнут под обрыв. «Вот тебе и Спас-Углы, – подумал я озадаченно. – Похоже, что их самих надо спасать: еще две-три весны, и дома рухнут…»

Скользя по размякшей дороге, спустился к ручью, перешел его вброд и медленно стал подниматься к деревне. Несколько раз я упал – было трудно карабкаться в гору. Я уже задыхался, когда, наконец, поравнялся с крайней избушкой. Нестерпимая жажда палила мне грудь. Неподалеку увидел колодец: его невысокий притопленный сруб словно плыл в озерце розоватой воды, отражающей небо.

Вода внутри сруба была темной и чистой. Я сначала обмыл грязные руки снаружи – и только потом, перегнувшись внутрь сруба, начал жадно зачерпывать воду.

Вдруг послышался чей-то насмешливый голос:

– Ты попей воды холодной – и забудешь про любовь!

Я выпрямился и огляделся, но в первый миг никого не увидел: взошедшее солнце слепило глаза. Лишь заслонившись от солнца рукой, заметил старуху с ведром, в телогрейке и в огромных резиновых сапогах. Чтоб глубоко не увязнуть в грязи, она непрерывно переступала, и было похоже, старуха танцует. Она с любопытством разглядывала меня – рассуждая вслух:

– Ишь тощщой-то какой… И бородища-то, гля – как у лешего! Видать, заблудился – иначе чего бы ему здеся делать?

Продолжая топтаться в грязи, она не сводила с меня внимательных глаз.

– А ты, видать, будешь моложе меня, – заключила старуха. – Тебе, должно, лет всего шестьдесят… Угадала, ай нет?

– Пятьдесят, – буркнул я, отирая намокшую бороду.

– Всего-то! – махнула рукою и засмеялась она. – Я-то буду постарше…

Действительно, вид у нее был очень древний – лицо потемнело и ссохлось, словно у мумии, но поразительно юными были глаза и насмешливый голос.

– Давай, бабка, воды тебе наберу, – предложил я. – Мне отсюда удобнее.

Она, шмыгнув носом, передала мне ведро.

– Смотри только, не упусти, – строго предупредила она. – А то на вас, ротозеев, ведер не напасешься.

Зачерпнув из колодца воды, я предложил старухе:

– Может, до дома ведро донести?

– Что ж, донеси, – разрешила она.

И мы с ней пошли по пустынной деревне.

– Отчего же вы так называетесь? – спросил я ее.

– Как?

– Ну смешно: Спас-Углы…

– Раньше еще смешней было, – засмеялась старуха. – Спас-Турлы. А потом, как царя-то прогнали, мы стали Углами. Почему, говоришь? А хрен его знает. Всего, мил-человек, не объяснишь…

– Это верно, – согласился я с ней.