За те три недели, что я провалялся в больнице, уже наступила весна. Город встретил меня грязью, лужами, вонью оттаявших свалок и бензиновым чадом машин.

И я вдруг почувствовал, что оставаться в городе я не могу. Городская весна и всегда-то была для меня тяжела, а сейчас, когда я был уверен, что эта весна уж точно последняя в моей жизни, оставаться среди городской суеты было просто невыносимо.

«Да и помереть-то спокойно мне здесь не дадут, – думал я, ковыляя к вокзалу. – Только свалишься – отволокут, глядишь, в ту же больницу. Вот будет смех и позор! Нет уж, увольте: ушел – так ушел насовсем…»

Последний вагон дизель-поезда, в который я влез, подтянувшись на поручнях, – распухшие ноги болели и слушались плохо – оказался пустым. Было похоже, что его только что вывели из-под бомбежки – настолько он был раскурочен, разбит.

Когда дизель тронулся и кирпичные стены пакгаузов поплыли за грязным стеклом, показалось, что все это было когда-то со мной, только очень давно. С унылыми городскими окраинами – с ангарами, будками и заводскими цехами, с кран-балками, что возвышались над грудами ржавого лома, – я расставался легко, как с мучительным сном. Сырой свежий ветер, тянувший в разбитые окна вагона, так меня утешал, словно в тех перелесках-полях, куда нес меня поезд, ожидалась какая-то новая жизнь. «Странно мы, люди, устроены, – думал я, глядя в мелькавшую рябь черно-белых, прозрачных березняков. – Умом понимаешь, что больше тебе ничего не покажут, что все уже кончено, а душа все равно ожидает чего-то…»

Громыхнул под колесами мост, промелькнуло коричнево-пенное, мускулистое тело реки – и опять мы катили над волнами бурых полей, уже совершенно свободных от снега.

Я вспомнил о плове, который мне дали в больнице. Есть совсем не хотелось, но выбросить этот последний подарок не поднималась рука, и я стал есть прямо пальцами, запуская их в жирный пакет. Нараставшая сытость туманила голову; управившись с пловом, я лег на лавку и задремал.

Меня разбудили и вытолкали из вагона в каком-то поселке (название я позабыл), где рядом с железнодорожной платформой была автостанция.

«Спас-Углы», – прочитал я табличку на заляпанном грязью борту автобуса. Водитель курил, открыв дверь кабины. «Спас-Углы – это мне подходяще», – решил я и обратился к шоферу:

– Слушай, друг, не подбросишь до Спас-Углов?

– А какого ты там рожна позабыл? – Водитель угрюмо взглянул на меня.

– Я-то? А я тамошний, – соврал я. – Ну, то есть родом оттуда.

– Ну тогда залезай! – Водитель вздохнул, бросил в лужу окурок и хлопнул разболтанной дверью кабины.

– Только это… – сказал я ему, уже из салона. – У меня денег нет.

– Ну ты красавец! – почти восхитился водитель. – Да что ж за день нынче: все ездят бесплатно!

– Что ж, вылезать?

– Да уж ладно, сиди. Скажи, дед, спасибо, что мне все равно в эту сторону ехать.

И мы покатили. На выезде из поселка в автобус подсело еще несколько человек. Все они были знакомы с водителем, по-свойски здоровались с ним, а после, усевшись напротив друг друга, продолжали давно, видно, начатый разговор о посадке картошки.

– Я, знаешь, каким удобрением пользуюсь? – перекрикивал шум мотора хмельной краснолицый мужик. – Я по две кильки бросаю в каждую лунку. Картошки потом собираю – ведерко с куста!

– Да ты что?! – изумлялся его собеседник. – Я б не выдержал, сам бы всю кильку сожрал!

– А я так и делаю, – хохотал краснолицый. – Две штуки в лунку, а две – себе в рот!

Пока я их слушал, мне было не так одиноко. Но стоило мне ненадолго отвлечься от их оживленной беседы, приникнуть к окну, как опять я себя ощущал одиноким измученным волком, которому нужно одно: помереть без помех и без чьих-либо взглядов.

Места, где мы ехали, были очень красивые. Над черно-белою рябью березняков розовел дым ветвей, за которым сквозила небесная синь. По низинам блестела вода. Минут через сорок автобус притормозил, и водитель мне крикнул:

– Дед, вылезай! Я в Спас-Углы не поеду: сам видишь, дороги какие. А деревня твоя за бугром, километра четыре отсюда.

Я долго смотрел вслед автобусу, который, все уменьшаясь, то появлялся вдали на пригорке, то исчезал. Казалось, что этот автобус увозит последнюю связь с человеческим миром.

«Ну что, двину в сторону Спас-Углов? – спросил я себя самого, переминаясь на грязной обочине. – Пожалуй, что так – не стоять же на месте?»

День угасал, и красневшее солнце клонилось к закату. Я ковылял, увязая в отмякшей земле. Ноги тут же промокли. Проселок местами почти исчезал: приходилось брести наугад по прошлогодней траве и по талой воде. Название «Спас-Углы» меня чем-то манило. «Как будто и вправду я родом оттуда», – думал я, отирая вспотевший пылающий лоб.

Скоро я изнемог. Стало ясно, что до темноты мне к деревне не выйти. «Ночевать где-то здесь? – думал я, озираясь и трудно дыша. – Но у меня нет даже спичек. А хоть бы и были – костра в этой сырости не развести…»

На счастье, за перелеском мне встретился стог соломы-старновки.

– Ну, слава те, Господи, – бормотал я, разрывая руками пещерку в сопревшем, мышами пропахшем стогу. – Мне опять повезло: будет, где ночевать…