После той встряски в приемном меня как озарило: «Я же ВИЧ-инфицирован – я опасен для тех, кто меня лечит…»

Теперь, когда я это вспомнил, оставаться в больнице я больше не мог. «Еще слава Богу, что обошлось без ампутации, – думал я, лежа ночью без сна в беспокойно вздыхавшей и бредившей общей палате. – Слава Богу, что я не запачкал других своей кровью… Но теперь решено: вот дождусь только дня – и уйду».

Казалось, рассвет никогда не наступит. Когда я задремывал, мне отчего-то мерещился старый волк со свалявшейся шерстью: худой, как скелет, он трусил по весеннему лесу меж кочек и луж. Лапы вязли в грязи, хвост висел, как полено. Наверное, волк хотел перед смертью забиться в чащобу, в болотную глушь, чтобы там умереть. Он дышал хрипло и часто, вывалив сизый язык, а слюна капала с желтых зубов. Вот он упал, но сумел-таки встать и тяжелою рысью пробежал еще сотню шагов. Потом он измученно лег, нашел мутным взглядом луну и завыл…

– Эй, ты чего? – тряс меня за плечо мой сосед по палате. – Ты чего воешь?

– А? Что такое? – сквозь чащобу, которую видел я до сих пор, проступили койки, окно, стойки капельниц – и я возвратился в палату…

Когда в час обхода усталый и грустный Аркадьич, наш доктор, подошел к моей койке, я сказал ему, чуть заикаясь:

– Д-доктор, я ухожу. Спасибо вам, что п-подлечили.

– Так ты что, не немой? – удивился врач.

– Нет, г-говорящий.

– Ну дела! А мы тебя за немого держали. Обманул, обманул… – Аркадьич, похлопав меня по руке, засмеялся, но глаза его оставались грустными, как у побитой собаки.

– Да, и вот еще что, – сказал я, глядя мимо врача в потолок. – У меня ВИЧ, так что вы уж, на всякий п-пожарный, сестер-то п-проверьте…

– ВИЧ? А откуда ты знаешь?

– Да уж как-нибудь знаю.

– Так-так… – Аркадьич, сдвинув колпак на затылок, озадаченно почесал лоб: – Удивил ты нас, дед… Что ж ты раньше молчал?

– Да я сам только вспомнил. Я ж у вас тут без п-памяти был…

Уходил я в обед. Сердобольные санитарки и сестры собрали кое-какую одежду, нашли мне ботинки, еще вполне крепкие – это, наверное, кто-нибудь помер, а обувь его не забрали – да еще вручили мне пакет с пловом, оставшимся от обеда.

– Хоть будет сегодня чем пузо набить, – проворчала Кузьминична. – Я к тебе, честно сказать, привязалась. Вот только обидно, что ты говорящий. Держали тебя за немого, жалели – а ты вон чего учудил!

– Так что же? – Я даже заулыбался. – Г-говорящие, что ли, не люди? Жалеть их не надо?

– Ну, не скажи: немых все же жальче, – засмеялась Кузьминична. – Опять же, и слова худого не скажут…