То забываясь, то приходя в себя, я болтался меж жизнью и смертью – и так прошло несколько дней.

То ли меня так неплохо лечили, то ли час мой еще не настал, но, когда я однажды очнулся, обвел взглядом палату и почувствовал, что хочу есть, то с огорчением понял: еще поживу. Было досадно, что я опять упустил шанс помереть без особых мучений.

В палате, в ее густых сумерках, больные о чем-то беседовали, и я стал слушать их разговор.

– Нет, ребята: все беды – от баб, – хрипел тот, кто лежал у окна.

– Напрасно ты, Михаил, на них бочку катишь, – пытался его урезонить другой, добродушный. – Есть разные бабы, и добрые тоже.

– Все одно: бесово племя! – хрипел обозленный мужик. – Я-то знаю, у меня теперь жизненный опыт.

– И что же за опыт?

– Да была у меня одна: всю душу из меня, стерва, вынула…

Мужик помолчал, решая, стоит ли рассказывать дальше, – но и сумерки, и атмосфера больницы располагают людей к откровенности.

– Она на заводе у нас контролером работала, – заговорил он опять. – Такая глазастая, бойкая… Веркою звали.

– Красивая?

– Нет, что ты! Нос длинный, худая – груди почти нет… Я-то люблю, когда баба потолще. А тут – хрен его знает, какая собака меня укусила! Как мимо Верки пройду – становлюсь сам не свой: будто я отравился… И она, смотрю, тоже мне глазки строит. Заигрывает, короче…

– Ну а дальше?

– Дальше все, как положено. Переспали, короче, мы с ней, у нее на квартире…

Голос у окна смолк, потом скрипнула койка, звякнул стакан – и рассказ продолжался.

– Таких баб у меня раньше не было. В постели крутилась, как флюгер. Ты не поверишь: недели за две, как у нас началось, я похудел килограмм на пятнадцать.

– Страстная, значит, была?

– Не то слово. Да дело-то даже и не в постели – я к ней, понимаешь, душой прикипел!

– Да, это гиблое дело…

– Вот-вот. Ни о чем, кроме Верки, и думать уже не могу – только Верка в глазах и стоит.

– Ну а как дом, семья?

– Да какая там, к черту, семья?! Я ж тебе говорю: ум за разум зашел. Жена с дочкой уехала к матери, дом стал не дом – натуральный бомжатник.

– Ясно… Ну а как дальше?

– А никак. Верка, сучка, рога мне наставила.

– Да ты что? Быть не может!

– Еще как может. – Обладатель голоса возле окна то ли закашлялся, то ли отрывисто засмеялся. – Я-то уж, дурень, жениться собрался на ней, а тут оп-паньки, получите и распишитесь!

– Как это?

– А вот так. У нас в цеху, перед Восьмым как раз марта, была пьянка-гулянка. Ну как обычно: нарезались все до свинячьего визга. Я-то много не пил – к ночи силы берег, а Верка, та выпила. Щечки красные, глазки блестят, и смеется без умолку… А потом гляжу: нету Верки, куда-то пропала. Может, думаю, плохо ей стало? Пойду-ка, ее поищу. А у нас в цеху, рядом с женским сортиром, бытовка такая, ну, где халаты висят. Прохожу рядом, слышу: за дверкою кто-то пыхтит, и похоже, что не один. Я еще ухмыльнулся: надо же, думаю, всюду любовь! Потом баба, которую пялили там, застонала – а у меня сердце и оборвалось: голос-то Веркин!

– Да ну?!

– Вот те и ну… Дверь рванул так, что крючок отскочил. Вижу: мастер наш, Петр Иннокентьевич, юбку Верке задрал и имеет ее откровеннейшим образом…

Рассказчик снова не то засмеялся, не то закашлялся.

– Теперь-то я понимаю, как это было смешно. Мастер жирный, как боров, а Верка худая, как жердь. Видели б вы эту пару – вы бы точно со смеху уделались…

– И что же ты сделал?

– А ничего. Дверь прикрыл да вернулся к столу. Выпил пару стаканов – а потом и не помню, что было.

– А дальше? Как, в смысле, жил?

– Да херово, конечно, мне было… С женой так и не помирился, пока в эту больницу с прободением язвы не загремел. Тут-то она навестила меня: вдруг, подумала, я помираю. Баба она вообще-то хорошая, добрая…

– А что, Михаил, – вступил в разговор кто-то новый, лежавший у двери. – Я слышал, тебе завтра повторную операцию собираются делать?

– Собираются, да. И вот тоже, я думаю, все из-за бабы.

– Как так?

– А вот так. – Человек у окна заворочался, койка его заскрипела. – Николая Аркадьича, доктора нашего, видел? Ну того, кто меня оперировал?

– Видел, конечно.

– А рыжую Аньку, сестру?

– Ту, что в коротком халате? Ну, видел: красивая девка. И что?

– А то, что Аркадьич влюблен в нее, словно мальчишка.

– Да ну?! Он же старый совсем!

– А ты посмотри: когда Анька рядом стоит, он становится потный, краснеет, волнуется и городит тогда невесть что…

– Точно-точно, я тоже заметил!

– Ну вот… Я так думаю: он и тогда, когда ночью меня оперировал, больше думал про Аньку, а не про операцию. Сшил, небось, в моем брюхе что-то не так – поэтому и осложнение получилось.

– Ну ты, Миш, сказанул! – засмеялся мужик у дверей. – Получается, Анька во всем виновата? Что-то совсем у тебя крыша съехала.

– Ты за своей крышей смотри, – вздохнул Михаил. – А Аркадьича я не виню: я его понимаю…