Как я жил после пожара, пересказать не могу: какой-то туман застилает мне память. Как-то, наверное, жил – раз дышу до сих пор да еще пишу эти воспоминания.

Удивительно, как я не замерз где-нибудь в подворотне или придорожной канаве? Или, может быть, как раз вот такая животная и безрассудная жизнь и включает резервы? Находящийся в здравом уме человек вряд ли вынес бы то, что выпало мне; да разве и стал бы такой человек держаться за жизнь? Он сказал бы неведомым силам, терзавшим его: «Довольно! Я вам не игрушка и не подопытный кролик. Как хотите, а я помираю – и пошли вы все к чертовой бабушке!»

А я так не смог – и остался еще на какое-то время игрушкой судьбы. Со звериным упорством я переползал из подвала в подвал, жег костры и вытаскивал хлебные корки из мусорных баков. Странно, но я перестал ощущать рядом смерть – хотя раньше всегда различал среди прочих назойливых звуков ее костяные шаги. Может, гнусная эта старуха уже и сама опасалась меня: так я был дик и ужасен?

Помню немногое. Так, перед мысленным взором появляется жестяная гремящая банка из-под «Кока-колы», которую я гоню по асфальту пинками. Откуда взялась эта банка и чем она так привлекла мой рассеянный взгляд? Неизвестно. Но, упорно пиная ее по асфальту, я вспоминаю другую консервную банку, из детства, которую я точно так же рассеянно-тупо гнал перед собой. Та банка была тяжелей и гремела иначе – надпись «Сайра в томате» чернела на рыжем боку – но каждым ударом в жестянку из-под «Кока-колы» я высекал из воспоминаний, как искру, ту детскую банку. Словно и вся моя жизнь поместилась меж этих двух банок – как будто и сам я катился, не зная, куда, под пинками судьбы…

Или вот, например, обнаженная эта девица на глянцевой яркой обложке журнала. Я пытаюсь поджечь извлеченный из урны журнал – больше нечем поддерживать гаснущий мой костерок – но огонь, не цепляясь, скользит по обложке. «И в огне она, бесова дочь, не горит», – бормочу я, вертя журнал так и эдак, надеясь, что он мне подарит хотя бы немного тепла. Грудастая девка-блудница корчилась в огне, как саламандра, и все строила мне глазки – словно и на костре эта ведьма пыталась меня соблазнить. В конце концов, после долгих попыток зажечь эту скользкую бабу, мне удалось лишь обуглить ее, превратив в негритянку…

Вообще, если что и осталось от тех утонувших в беспамятстве дней и ночей, так это костры. Только тот, кому выпала доля бомжа, может понять нашу тягу к огню. Костер для нас есть сама жизнь: мы живем от костра до костра. Так порою и думаешь стылою ночью, нависнув всем телом над чахлым огнем: «Сколько дров есть сейчас у тебя – таков, стало быть, и запас твоей жизни…» Я тяну свои руки к огню – но они, как ни странно, не чувствуют жара. Я могу даже взять уголек и держать на ладони, пока не запахнет паленым, а больно мне так и не будет.

На руки мои теперь страшно смотреть: это нечто корявое, черное, в язвах и ссадинах, в корках. Невозможно представить, что эта вот кисть была некогда гибкой и сильной.

Все искажалось в моем восприятии. Детали, которые замечал мой потерянный взгляд, вдруг начинали расти, вытеснять остальное – и вот уж весь мир для меня состоял из какой-нибудь трещины в мокром асфальте, или подтаявшей льдины с отпечатками чьих-то подошв, или из донца разбитой бутылки, в котором играло по-зимнему низкое солнце…

Даже лица людей рассыпались. Я видел, скажем, один только пористый нос, или рот, полный желтых зубов, или красное, в черной поросли, ухо – но меня не хватало на то, чтоб из этих деталей составить живое лицо человека. Мой измученный мозг уже не имел для этого сил – он фиксировал только распад, разрушение мира…