Раненый поправлялся, и я уж подумывал, как бы покинуть недоброе это местечко. Для моего самолюбия было важно уйти самому прежде, чем меня вытурят. Но стояли морозы, и было трудно решиться покинуть и теплую койку, и сытую жизнь, чтобы снова искать свою смерть где-нибудь в подворотне. Для этого надо быть или героем, или святым – а ни тем ни другим я, конечно же, не являлся.

Похоже, судьбе надоело мое малодушие, и она меня подтолкнула самым грубым и неожиданным образом: особняк загорелся.

Как так случилось, что пожар вспыхнул в полночь и в мгновение ока охватил все три этажа? И кто был виновником бедствия: то ли окурок, то ли искра короткого замыкания – или, может, кто-нибудь из врагов Анатолия подпустил ему красного петуха?

Связно вспомнить картину пожара я не могу. В таких ситуациях сознание часто работает фрагментарно, так, что память потом сохраняет только обрывки пережитого; а уж в моей-то худой голове и подавно почти ничего не могло удержаться.

Помню, как я бежал коридором сквозь дым, прижимая ко рту чью-то шапку-ушанку. Двери хлопали, люди метались, истошные крики и кашель звучали в дыму.

Помню, как кубарем покатился с крыльца, упал лицом в снег и как, задыхаясь, хватал ртом воздух. Снег, в который я ткнулся, краснел от багрового пламени, все сильнее гудевшего за моею спиной. Помню звон стекол и резкие звуки, похожие на хлопки выстрелов: видимо, это лопался шифер пристройки. Из окон второго и третьего этажей прыгали люди. Кто-то, стеная и корчась, остался лежать на багровом снегу. Я хотел встать, подойти, но увидел: у ворот стоят две пожарных машины, и люди с носилками бегут через двор. «Обойдутся и без меня», – решил я и хромая пошел прочь от пылавшего особняка. Моя черная тень все куда-то рвалась от моих заплетавшихся ног, но никак не могла оторваться.

Отойдя шагов на триста, оглянулся на ярко пылающий дом. Уже весь особняк был охвачен огнем. Языки пламени вырывались из окон, взмывали над крышей: было похоже, что красный гигантский петух заполошно бьет крыльями и вот-вот взлетит в черное небо…

Поразительно: дом, еще час назад воплощавший все самое грубо-телесное в мире, на глазах превращался в мираж, исчезающий призрак! И душа говорила мне: в этом есть нечто страшное, но справедливое – есть какая-то высшая правда. Весь этот мускульный, жрущий, потеющий мир был, по сути, иллюзией, и пожар, запылавший в ночи, ее разрушал. То, что было ничем, превращалось в ничто; ни потуги пожарных машин, поливавших огонь из брандспойтов, ни вся оголтелая суетня-беготня, что кипела вокруг, – ничто не могло защитить и спасти обреченный, пустой, исчезающий мир.

А потом особняк враз осел. В ночь взметнулся громадный сноп искр – и в небе будто прибавилось крупных мерцающих звезд. Но обманные звезды быстро погасли – остались гореть только те, настоящие, под которыми я и побрел в опустевшую звонко-морозную ночь…