Около двух недель я наблюдал жизнь вертепа. Вернее сказать, здесь шло сразу несколько жизней. Бизнес, тот двигался сам по себе: фуры с зерном приходили, стояли какое-то время на площадке позади особняка, а потом уезжали в неведомом мне направлении.

Обслуга, которой здесь было немало, – все эти дворники, горничные, истопники, повара – жила тоже своей, почти незаметной для прочих жизнью. На кухне, к примеру, свет не гасили ни ночью, ни днем – потому что едва ли не круглые сутки там шла стряпня.

А у охраны хозяина – у полудюжины крепких парней, которые сопровождали Анатолия на всех его выездах, – у них был свой режим суток. Охрана вставала поздно: хорошо, если их день начинался с полудня, – и начинался он с тренировки в атлетическом зале. Конечно, этим парням надо было держать свое тело в порядке: это же был их рабочий, можно сказать, инструмент.

Меня как-то позвали посмотреть одного крепыша, подвернувшего стопу – и потом еще несколько раз я, по просьбе хозяина, присутствовал на тренировках. Тяжелое, надо сказать, это было зрелище. Уже один запах пота, пропитавший спортзал, вызывал резь в глазах и желание выйти да подышать свежим воздухом.

Тренажерный зал был битком набит разными приспособлениями – штангами, стойками, тягами, поршнями, блоками, которые, громыхая, скрипя и сверкая, ходили вверх-вниз и создавали поэтому впечатление не спортивного зала, а заводского цеха. Лоснящиеся от пота тела были словно распялены на всех этих лязгавших, мерно двигавшихся механизмах: здесь шел непрерывный процесс обработки живой человеческой плоти. Бугры мышц округлялись и опадали, дыхание туго рвалось из напрягшихся губ, на руках и на шеях вздувались вены. Казалось, людей здесь пытают и вот-вот их тела расчленят на отдельные части – на руки и ноги, на бицепсы-трицепсы. Да уже и сейчас я здесь видел как будто не целых людей, а продукты их полураспада.

«Разве это спортзал? – думал я, глядя на потных, распятых под штангами, шумно пускающих газы парней. – Нет, это фабрика плоти… И чем больше ее производится здесь – тем меньше места остается душе…» Словно работала огромная мясорубка – ее поршни ходили вверх-вниз, стойки звякали, тяги скрипели…

Аппетит, нагулянный на тренировках, был, видимо, зверский – и охранники ели так много и жадно, как будто последний раз в жизни. Главным продуктом здесь было, конечно же, мясо. И странное чувство порой посещало меня, когда я видел чью-нибудь мускулистую руку, лежащую, с вилкою в пальцах, среди жареных груд того мяса, которое поглощали жующие рты. Казалось, что голая эта рука есть всего-навсего блюдо из мяса, есть то, что вот-вот будет тоже ухвачено в крепкие зубы – то есть мне представлялось порой, что участники пира пожирают самих же себя…

– Что, док, не ешь? – спрашивал кто-нибудь, утирая рот тылом ладони. – Или, может, объедки на свалке вкуснее?

Весь стол начинал хохотать, а я удрученно смотрел на их потные лица, жующие рты и никак не мог встретить глаз – хоть бы чьих-нибудь глаз, посмотревших не вскользь, а спокойно и прямо.

По вечерам в особняк приезжали девицы. Это была как бы новая порция мяса – только на этот раз блюдо было живым. Девочки, спору нет, были красивые. Они выбирались из джипов на снег и, скрипя каблучками, смеясь и визжа, торопились к крыльцу. В своих ярко-воздушных нарядах они были похожи на райских птиц, невесть как очутившихся здесь, на заснеженном зимнем дворе.

Но райскими пташками они оставались недолго. Платили им, в конце концов, не за наряды и не за их юный щебет и смех – а за их молодые, тугие тела. И очень быстро нарядные эти девицы лишались одежды и оказывались в чем мать родила в сауне или в бассейне – а то и ложились на стол, между блюд с недоеденным мясом. А все их одежды, разноцветные и эфемерные эти юбчонки да блузки, чулки, пояса, валялись, пестрея, то на столе меж бутылок, то на коврах или креслах, и были они, в самом деле, похожи на яркие перья поспешно ощипанных птиц…

Тяжело было жить в этом мире. На свалке, ей-богу, и то жилось лучше. Там, по крайней-то мере, я встречал много счастливых людей – взять хоть Демьяна или Николая, – да и сам себя чувствовал человеком почти что счастливым.

Здесь же, в особняке Анатолия, счастливых людей не встречалось совсем – разве вот только Любаша, чей глупый и радостный смех хоть немного, но согревал атмосферу вертепа. Зато остальные напоминали ходячих покойников.

Взять хоть Петровича, истопника, с которым меня поселили в одной комнатенке. Весь какой-то тугой, со свекольного цвета лицом – об такую-то морду, по присказке, только щенят бить – Петрович всегда был чем-нибудь недоволен. О чем бы он ни говорил – о своем ли здоровье (которое, кстати, было отменным), о погоде или о хозяине, – с его лица не сходило выражение злобной обиды. Он во всем видел только дурное – даже не замечая, как изо рта его, словно жабы, вылетают одни лишь брезгливые злые слова.

– Помолчи ради Бога, – просил я его. – Тебя как послушаешь – жить неохота.

– Вот и не живи, – огрызался Петрович. – Больно ты нужен кому-то, такой доходяга…

Но ему я был все-таки нужен. Петровичу не с кем было поговорить, и он изливал мне обиды, которыми жизнь непрерывно язвила его.

– Любка, сучка, опять настучала хозяину, – бормотал он, копаясь в своем сундучке, – будто я уголь налево сбываю. А ты это видела? Ты сперва докажи!

Его взгляд наливался тяжелым огнем, и Петрович рычал:

– Ну, Любаша, вот этого я тебе никогда не забуду…

Похоже, он ничего никогда и не забывал, сохраняя в душе все эти козни, интриги, наветы врагов – и как будто гордился их смрадным запасом.

Меня он тоже возненавидел. Причем мне было даже смешно: настолько необъяснимой была эта ненависть. Ведь, казалось бы, человек я здесь временный, ни на чье место не покушаюсь, ничей кусок хлеба не отнимаю, веду себя тихо – так почему же Петрович смотрел на меня с такой злобой?

Помню вечерний один разговор. Петрович успел где-то выпить – от тугой его морды шел жар, как от печки, и резко пахло сивухой – а теперь уминал в своем углу сало. Он отпластывал ножиком толстые ломти с прослойками мяса, вылущивал гладкий зубок чеснока, ломал хлеб, а потом отправлял это все в свой губастый, без устали чавкавший рот. Но, как ни смачно он ел, на лице сохранялось привычное мрачно-обиженное выражение.

Вдруг он поднял на меня тяжелый и немигающий взгляд. Я спокойно смотрел на него – даже, кажется, чуть улыбался.

– Да что ж ты счастливый такой? – процедил он сквозь зубы.

– Кто счастливый? Я, что ли? – переспросил я его.

– Ну, не я же… – Петровича всего передернуло. – Ты погляди: аж глазенки, бля, светятся…

Он задышал напряженно и часто, как будто его душили.

– Была б моя воля, – добавил он хрипло, – я бы всех вас, таких вот блаженных, – в мешок да и в воду!

– За что?

– Как за что? – изумился Петрович. – Жить нормально мешаете…

Набычась и хрипло дыша, он подался вперед. Чесноком, перегаром смердел его рот. И он бы, наверное, кинулся на меня с кулаками, если б на дне его глаз я не видел животного страха – такого же необъяснимого, как и его беспричинная злоба…