Потом был провал: темнота забытья. Всплывают какие-то только обрывки, по которым мне трудно восстановить хронологию происходившего.

Провалы памяти случались и раньше – видимо, так развивалась болезнь, поражавшая мозг, – но в этих записках такие провалы опущены, и поэтому все мои похождения предстают в более-менее связном виде.

На самом-то деле все было не так. Вот и после облавы я погрузился в беспамятство и пробыл в нем несколько дней или даже недель. Как я жил, чем питался и как спасался от стужи, вспомнить уже не могу. Наверное, что-то я все-таки ел, что-то пил и куда-нибудь прятался на ночь – но это происходило на уровне примитивно-животных инстинктов. А меня самого – существа, сознающего, что происходит, – как бы вовсе и не было.

В памяти сохранились только фрагменты. Так, помню бетонный колодец, трубу теплотрассы и клоки стекловаты, торчавшие из-под обмотки трубы. Здесь было сыро, тепло; я лежал, обнимая трубу, и стеклянные иглы приятно кололи лицо. Порой слышался шорох и писк – это крысы обнюхивали меня, проверяя, не умер ли я, не пора ль приниматься за трапезу, – но я пока мог их стряхнуть.

Помню глинистый влажный подвал, скудный свет из окошка и ржавые трубы, из которых сочилась вода – а я набирал эту воду в ладони и жадно глотал.

Помню гулкий чердак, весь усеянный голубиными высохшими скелетами, – чердак, сквозь который тянул пыльный зимний сквозняк. Вообще помню холод: беспощадный и злой, пробиравший до самых костей, от которого ныли не только застывшие руки и ноги, но, главное, ныло и мучилось сердце.

Что еще отражалось в моих, смутно видевших мир, отупелых глазах? Помню шлагбаум на переезде, поземку, метущую через рельсы, будку обходчика и огромного серого пса, почему-то лизавшего мою руку. Что за пес это был и откуда он взялся – или это был волк? Мы куда-то с ним шли, пробирались в сугробах, месили сыпучий податливый снег. Волк был стар и измучен – и шел за мной неотвязно, как будто он был моей собственной тенью…