Я бы, может, и целую зиму прожил в этом домике. Все здесь умиляло: и занавески на окнах, и низкий топчанчик, на котором я мог поместиться, лишь подогнув ноги, и разномастные чашки, из которых я пил кипяток.

Большой и нескладный, я напоминал сам себе медведя, оказавшегося в сказочном теремке, – и очень боялся здесь что-нибудь повредить. Уж так не хотелось обидеть хозяев этой кукольной дачи, которые, видимо, столько сил положили, чтоб выстроить здесь свой игрушечный мир, и которых я представлял в виде пары приветливых пенсионеров, этаких старосветских помещиков на современный манер. Он, скорее всего, отставной инженер, человек рукодельный и добрый, она – пожилая учительница, обожавшая чистоту и порядок. С ними я б с удовольствием выпил чайку, поговорил бы о том о сем – у нас наверняка обнаружились бы общие интересы.

Но вместо двух милых интеллигентных людей судьба приготовила мне иное: встречу с отрядом ОМОНа. Вот уж думать не думал, что я окажусь еще и объектом охоты – и мне, словно дикому зверю, придется бежать от облавы и путать следы.

В том дачном поселке, где я оказался, обитали в немалом количестве и другие бродяги, находившие здесь кров и пищу. И, конечно, не все вели себя так аккуратно, как я: случалось, и мебель ломали, чтоб сжечь ее в печке, и вскрывали погреба с овощными запасами, и выносили с дач все, что можно было продать или обменять на самогон. По сути, зимой населенье поселка менялось: хозяева уезжали в свои городские квартиры, а на их место со свалок, с окраин, с городских чердаков и подвалов, с кладбищенских папертей и заброшенных строек собирался отпетый, отверженный, грязный народ – и до весны занимал пустовавшие дачи.

Но это был все же народ, это были живые несчастные люди. И вместо того, чтобы, как на врагов человечества, насылать на них взвод ОМОНа с дубинками и разъяренными псами, не лучше ли было построить ночлежки да наладить раздачу бесплатного супа на улицах города?

Та позорная спецоперация началась глухой ночью. Я дремал на топчанчике, возле печи. Вдруг сквозь путаный сон я услышал далекие крики, стрельбу – как потом оказалось, то были ракетницы – и урчанье моторов. Словно там, у шоссе, гремел бой, и тревожные звуки сражения все приближались.

Я подскочил к окошку, но ничего там не увидел, кроме сиявшей луны и искристого снега. Внутренний голос скомандовал мне: «Собирайся!» Какое-то волчье, звериное чувство опасности оживало в душе, и оно, это древнее чувство, руководило моими поступками.

Рассовав по карманам пуховика нехитрый свой скарб – нож, спички, соль – я все же успел напоследок поставить и стол, и топчан на их прежние места, так, как стояли они до меня. Шум моторов и крики раздавались все ближе. Ясно светила луна – да еще время от времени в черное небо взлетала осветительная ракета. Тени домов и деревьев тогда становились двойными: сначала они сокращались, а потом вновь росли – по мере того как по небу спускался сияющий шар.

Выскочив на мороз, я постарался держаться в тени, не выходя на сверкавшие инеем двор и дорогу. Моторы урчали совсем уже близко, в двух-трех домах от меня. Неприятней всего было то, что послышался лай: хриплый, сдавленный, словно собак душили. «Это они с поводков рвутся, а их пока не пускают, – догадался я. – Но скоро, видимо, спустят…»

Во мне оживало то, что, должно быть, наполняет и душу зверя, которого травят. Одновременно хотелось бежать и сражаться; все чувства – чутье, слух и зрение – так обострялись, что я мог различить, например, сколько звездочек на погонах переднего милиционера, шагавшего с черной хрипящей овчаркой на поводке. Это был лейтенант, и он недавно, как видно, выпивал-закусывал: я чувствовал запахи водки и чеснока.

«От людей-то уйти я смогу, – думал я, отступая за дачу. – А вот как быть с собаками? Ведь порвут – в лоскуты…» Такого конца не хотелось: обидно было бы после всех смертей, что мне угрожали, быть разорванным псами.

«Воронок» притормозил у соседнего домика. Мне было видно, как два дюжих парня выволокли из дверей скулящего мужичка, швырнули на снег у машины и стали пинать. Один из ментов возмущенно кричал:

– Ты, гад, будешь знать, как кусаться! А ну, отвечай: кто ты есть? Где твой паспорт?

– Я-то кто? – верещал мужичок, стараясь залезть под колеса машины, где его трудно было достать. – Я человек – а вот вы кто такие?

Я побежал к лесу. Снег скрипел под ногами. «Вот сейчас выстрелят!» – подумал я и заметался зигзагами, словно этим надеялся обмануть вероятную пулю. Кто-то бежал по скрипящему снегу рядом со мной, и я не сразу сообразил, что это скользит моя собственная тень.

Вместо выстрела меня догнал окрик:

– Стой, гад! Кому я сказал?!

Молодой голос сорвался в фальцет.

– Да оставь ты его: пусть уходит, – сказал кто-то постарше, и в этом усталом, с хрипотцою, голосе я расслышал сочувствие.

– Как уходит? Михалыч, ты что? А приказ?! Ты забыл, что мы должны сдать десять душ?! – не унимался фальцет. – Да ну тебя нахрен с твоей добротой: я спускаю собаку!

Я уже вбегал в лес, как услышал настигающий лай. Оглянулся: овчарка стелилась по лунному снегу, и больше собаки была ее тень, огромная и летящая неудержимо. «Травят, как волка!» – мелькнуло в моей голове, и я выхватил нож.

На мое счастье, пес оказался трусливым. Когда я, выставив лезвие, резко присел – пес завизжал, прыгнул в сторону и утонул в наметенном снегу. Потом он выскочил из сугроба и с грозным рычаньем понесся дальше вглубь леса, делая вид, что он гнался совсем не за мной.

«До чего же мы все хотим жить: что собаки, что люди», – подумалось мне. И я вдруг расхохотался: возможно, что именно так, через смех, перегорало во мне напряженье погони. Надо мною взлетела какая-то птица, с ветвей долго сыпался снег – и долго еще дикий хохот раздавался в ночном, озаренном луною лесу…